Часть 39
- Фу-у-ух, я уже подумала, что стрельбы не избежать... - выражала своё облегчение Маргари, покрепче сжимая карабин в руках.
- Да, хорошо всё, что хорошо кончается. - подтвердил Энтони, правой рукой растирая левое плечо.
Он оглянулся, не найдя на прежнем месте Арнольда.
- А где... - только успел спросить молодой человек, осматриваясь вокруг, как обнаружил мужчину.
Он сидел в первом ряду, подальше от окна и поближе к трибуне.
На возвращение Лейка тот никак не реагировал.
Судя по всему, Арни уже понял, что дело закончилось в их пользу.
Подслушал разговор? Или это предчувствие?
Салунщик не мог знать.
- Ладно, вот что.. - начал он, оборачиваясь к Смит - Возвращайся в таверну, возьми там всё под контроль. Скоро должны будут привезти Тацита. Передай ему, что с него - продажа лошадей и кареты, а также всего, что в них находится. Меньше, чем 300, пусть не приносит.
Мадмуазель кивнула, направилась к выходу.
- А, и... - задержал её юноша - Присматривай там за Вилли, пока мы не вернёмся.
Маргари улыбнулась.
- Конечно, шеф. Без проблем.
Эни скромно улыбнулся в ответ.
Он дождался, пока двери парадного входа хлопнут, ознаменовывая уход верной соратницы, а затем плавно приблизился к Арнольду.
- Всё прошло... Неплохо, я бы сказал. - начал диалог с практичной, привычной для себя, стороны - Тацит жив, здоров. Вернётся, подозреваю, сегодня. Может завтра.
Разместившись на скамье поудобнее, Лейк достал из внутреннего кармана прямоугольных форм бутылку алкоголя.
- Пришлось, правда, снова уйти в ноль по заработку: добро, награбленное нашим непосильным трудом и кровью наших неприятелей, теперь, считай, принадлежит Лагси.
Он открыл бутылку и отпил из неё.
- Да, может нам ещё перепадёт пару баксов, но уже не пару десятков, и тем более не несколько сотен.. Остатки, так сказать. Но, я считаю, самое главное - это...
В этот момент юноша заметил, что его собеседник особенно молчалив.
Такое поведение его немного разозлило.
- Слушай, Брейвен. - начал он, поднимаясь со скамьи - Я здесь пытаюсь наладить наши дела, из кожи вон лезу, общаюсь с самым опасным негодяем Хьюстона, а ты даже слова сказать не можешь?
- Я рад, что мы работаем вместе. - наконец подал голос мужчина - Спасибо, что стараешься.
Такое высказывание, признаться, озадачило Энтони.
Он вдруг смекнул, что, столь доброжелательным поведением, друг хочет отвести от себя внимание.
Или, может, не от себя?
- Так... - насторожился молодой человек, присел рядом - А ну ка рассказывай мне, чего ты там себе уже придумал?
Молчание.
Парень нахмурился, тяжело вздохнув.
- Ну что опять не так, мой дорогой друг? Мы сегодня не то, что никого не убили. Мы никому даже оружием не угрожали! Что на этот раз могло не понравится твоему... Ну, то есть... Что мы сделали не богоугодного?
- Дело не в этом, Эни. - отмел Брейвен теорию друга о происходящем.
Теперь всё стало неясно в абсолютной своей степени.
Лейк пытался понять ситуацию.
- Что в твоей голове, Арнольд Брейвен? - спросил он в лоб, не увиливая - Что в ней такое, сеящее в тебе тревогу?
Мужчина глубоко вздохнул.
- Я не чувствую себя рядом с богом. - наконец признался он - Даже когда делаю что-либо... Правильное. Честное. Всё равно... Внутри как будто...
Он посмотрел на друга.
- Как будто я всё ещё тот, кем поклялся не быть больше никогда.
Парень медленно прошел и встал за трибуну, опираясь на нее руками.
Он задумался.
- А бог... Кто это, в твоём понимании? Или что?
- То, что правильно. Что соответствует истине, идеалам. Правде.
- Правде твоей?
- Моя правда - истинно человеческая.
Энтони тихонько посмеялся.
- Так считали многие. - он выпил ещё немного - Генералы, отправившие своих солдат на убой, чтобы получить новую медаль. Маньяки и безумцы, забравшие десятки человеческих жизней, во благо их маниакальных идей.
- Я не маньяк и не генерал, Эни. - возразил собеседник - Я не ищу личной выгоды. Хочу только помочь достойным...
- А достойные - это те, кто соответствует твоим правилам и критериям достоинства.
- Это не мои критерии, а истинные.
- Это ты их такими считаешь. Потому что веришь в них, в того, кто тебе про них рассказал.
Настала тишина.
Арнольду, видимо, было больше нечего ответить.
Энтони же, недолго потерпев, задал вопрос:
- Почему ты веришь в это? Ты воевал. Убивал. И далеко не за те идеалы, которых придерживаешься сейчас. Что произошло?
Мужчина не торопился отвечать, однако было видно, как его ладони крепко сцепились друг с другом.
Едва ли в них проглядывались дрожь..
Брейвен отвел свой взор на окно, через которое проходил приятный, теплый, солнечный свет.
Его интенсивность менялась в зависимости от того, как светило закрывали тучи, однако общий уровень освещения оставался, в большей степени, слабом.
- Я вырос... На плантации. Всегда был... Всегда видел черных в... Меня окружали рабы. И никто не пытался меня убедить в том, что это - ненормально. - наконец-то решился поведать свою историю угрюмый рассказчик - А когда началась война... Я был в первых рядах добровольцев. Мне нравилась та жизнь, которая у меня была, и я не хотел её терять.
Арнольд перевел взгляд в пол.
- Я сражался. Убивал за свои желания. Но... - замялся - ..чем больше мне приходилось находиться на войне - тем больше я проникался теми, кого раньше выше, чем прислугой, не считал.
Он выдержал момент.
Ощущалось, как голос столь грозного человека дрожал.
И все же - ему пришлось собраться с силами:
- Чикамога должна была отбросить все это. Мы верили в победу, и она служила бы мне опиумом... Тем, что затуманивает сомнения и притупляет сочувствие. Но всё пошло не так, как я хотел.
Брейвен поднялся, проходя к противоположному окну, через которое проходило меньше света, повернулся спиной к Лейку.
- Тем утром мы разбили северян у форта Стоун. Разбили на голову, без серьезных потерь среди своих, и с колоссальными - среди чужих. В форте были, преимущественно, темнокожие... Конфедераты не брали их в ряды армии. Это было... Позорным. Но зато прислуги в войсках хватало. Чуть ли не треть от боевого состава - повара, оруженосцы, конюхи.. Наши обозы тогда отстали. Нужно было найти замену. Тем, кто удерживал порт, было предложено занять эти места. Большинство согласилось.
Дальнейшего повествования не последовало.
- А меньшинство? - поинтересовался Энтони.
Мужчина замялся.
- Вешали. - коротко признался он.
Этого бы хватило, но тут Арни прорвало, словно плотину:
- Там... Был паренёк. Набожный... Католик, или протестант... Не знаю. Другие сыпали проклятиями, когда их голову совали в петлю. Кто-то плакал. А он... Он молился. Без страха, без ненависти. И не за себя... За нас. За тех, кто убивает его и его сослуживцев... Товарищей.
Брейв коротко втянул воздух своим носом.
- И перед тем... Перед тем, как его вздернули, он посмотрел на меня.
В этот миг, рассказчик обернулся к своему другу.
В церковной полутьме были почти незаметны его намокшие от слез глаза.
- Он простил нас. Я видел это... - признавался Арнольд, отчаянно держа себя в руках - Он простил всех, кто смеялся над ним... Тех, кто затягивал ему петлю. Он... Он простил меня.
По щеке потекла грубая, мужская слеза.
- И я дезертировал в ту же ночь... Сбежал так далеко, как только мог. Чтобы всё забыть... Всё оставить.
Застыв словно статуя, Эни наблюдал за тем, как его верный соратник и товарищ - человек, которого он до этого момента воспринимал как глыбу, скалу - теперь едва сдерживает слёзы.
Сказать, что юноша понимал боль друга - значило бы соврать.
Он никогда не воевал. И не убивал никогда, на самом то деле...
А тут такое.
Нужно было просто собраться с мыслями.
И Лейк сделал это, решившись идти до конца:
- И ты ощущаешь вину перед ним - тем пареньком.. - размышлял он вслух - ..которую решил загладить принятием веры.
- Но, кажется, у меня этого никогда не выйдет. - жёстко отрезал собеседник, стыдливо прикрыв глаза
Парень задумался.
- Ты решил, что, раз забрал чужую жизнь - теперь твоим долгом является примерить её на себя. - продолжил он развивать свою мысль - Но ты никогда не станешь тем, кого погубил. Таким образом ты угробишь ещё и вторую душу - свою собственную. И всего-то.
- И как же тогда мне все исправить?! - чуть ли не криком, вопрошал Брейвен.
Но вся его бессильная злоба сошла на нет, когда он вновь взглянул на друга.
Медленно, сквозь окно, находящееся позади салунщика, стал проходить свет.
Всё интенсивнее и интенсивнее..
- В искуплении важны не только действия, мой дорогой друг. - объяснял юноша - Важно осознание. Ощущение неправоты, вины. Стыда. Посмотри на себя: сколько прошло лет с той войны? А ты всё мучаешься. Ты знаешь, что это было неправильно. И ненависть к самому себе привела тебя туда, где ты есть сейчас. Ты делаешь то, что можешь, чтобы сделать лучше жизнь людей вокруг себя. И это абсолютно необязательно должна быть проповедь, или вера. Мир не такой однотонный, каким нам его преподносят многие. Каждый здесь стремится к тому, чтобы построить свою игру. По своим правилам. И иногда, чтобы в твоём мире, твоим людям, было хорошо - нужно сделать плохо людям другим. Разрушить игры их.
В этом вся суть, Арнольд... Мы не боги. Мы не умеем сделать добро всем и сразу, чтобы никто не был обижен. Мы помогаем тем, кому считаем нужным помочь. И вредим тем, кому считаем нужным навредить. Мы - люди.
Брейв словно заледенел, следя за напарником и его речью, по окончанию которой, будто по велению невидимой силы, одна сторона церкви - та, на которой был он сам - осталась в полумраке, а та, где стоял за трибуной паренёк, озарилась нежным, утешающим свечением...