Перемены
Канарейка проснулась от привычной тяжести в теле. Ещё не открыв глаз, её рука машинально поднялась и мягко провела по непослушным волосам Баала, тихо давая понять, что она очнулась. Он лежал рядом, а его голова, как обычно, покоилась на её груди. Казалось, будто мужчина мирно спит, но она знала — и в эту ночь он не сомкнул глаз, слушая биение её сердца.
Бел тут же отреагировал. Его голова чуть приподнялась, а рука мягко обхватила её ладонь и притянула к себе, чтобы ощутить тепло, живое и настоящее. В такие моменты на его спокойном лице проступала тень — неизгладимый след, оставшийся в душе после её краткого расставания с жизнью. Этот шрам остался с ним навсегда, как кровоточащая рана, у которой не было исцеления.
С тех пор он не отходил от неё ни на миг. Страх потерять её снова сковывал его цепями. Днём он пытался казаться прежним, беззаботно улыбался и шутил, но с наступлением темноты возвращалась тишина, в которой всё отчётливее слышалась его скрытая тревога. Иногда Кана просыпалась по ночам и замечала, как он вслушивается в её ровное дыхание, считая каждый удар сердца. Это было для него единственным утешением, которое рассеивало мрачные мысли.
Понадобилось немного времени, прежде чем его пальцы медленно разжались, но лишь чтобы коснуться её кожи нежным, почти трепетным поцелуем. Его взгляд поднялся выше и задержался в её сонных глазах, которые встречали его молчаливым приветствием.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил мужчина, и этот вопрос давно перестал быть просто привычкой, превратившись в ту необходимость, в которой он нуждался.
Девушка кивнула, как бы подтверждая, что всё хорошо, но внутри вновь вспыхнуло лёгкое смущение, не покидавшее её весь прошедший месяц. Она уже привыкла к этим утрам и ночам, что начинались и заканчивались рядом с ним. Однако робость глубоких чувств теперь обнажалась всё сильнее под натиском их постоянной близости.
— Кажется, это уже сегодня, да? — негромко произнёс он, прислушиваясь к оживлённым звукам за дверью.
Мисс Додсон снова кивнула, но в этот раз с едва заметной улыбкой на губах, в которой тонкая радость переплелась с горькой грустью.
Потребовалось несколько минут и лёгкой, почти игривой борьбы, прежде чем она освободилась от его сладкого плена, порождённого мягким, упрямым нежеланием расставаться.
Канарейка скрылась за ширмой, и шелест ткани разлился по комнате, заполняя тишину. Она давно научилась обходиться без чужих рук и лишней суеты, что обычно сопровождали дам её положения. Но сегодня даже те немногие служанки, к которым она иногда позволяла себе обратиться за помощью, не были рядом. Их отсутствие стало отголоском перемен, напоминая о том, как многое изменилось в этой крепости.
Переместившись к туалетному столику, Кана принялась приводить в порядок свой внешний вид. Уверенные движения рук быстро заплели привычную длинную косу.
Почти закончив, она задержалась у зеркала. Оставалась лишь последняя деталь. В отражении мелькнула тонкая линия на её шее — светлый, ещё не до конца заживший шрам от меча, который однажды разделил её с жизнью.
Он тянулся чуть выше ключиц и пересекал горло, как чуждая черта. Боль ушла, но рана не зажила. Повреждения были столь глубоки, что оставили след, уходящий дальше плоти.
Способность говорить была утрачена навсегда.
Теперь, каждый день, она жила в тишине, и лишь глаза могли говорить за неё.
Мисс Додсон взяла в руки ленту и, слегка склонив голову, попыталась аккуратно завязать её, чтобы скрыть уродливый изъян. Но пальцы дрогнули. Снова и снова. Она уже почти справилась с узлом, когда тёплые ладони мягко перехватили её руки, остановив неловкие движения.
— Позволь, — вполголоса предложил Баал, уже стоявший у неё за спиной.
Она не возразила и лишь кивнула, наблюдая за ним в зеркале.
Его руки ловко, почти привычно, взялись за тонкую шёлковую полоску, цвет которой сливался с оттенком кожи. Он завязал её аккуратно, не торопясь, будто в этом простом действии скрывалась почти священная забота. Но даже когда последний штрих был завершён, его тяжелый взгляд всё ещё оставался прикован к её шее.
Канарейка не могла не заметить тень вины, что вновь скользнула по его лицу. Она знала: Бел винил себя. За многое. Но больше всего за то, перед чем оказалась бессильна даже его сила. Он не мог исцелить эту рану. Не мог вернуть её голос. Этот груз тяготил его сильнее всего, не давая ни покоя, ни прощения.
Порой ей казалось, что этот шрам принадлежал не ей, а ему. Как осколок, вонзившийся не в плоть, а глубоко в его душу. И каждый раз он словно царапал изнутри, стоило лишь пальцем коснуться повязки.
Ещё несколько секунд Баал молча стоял, борясь со вспышкой чувств, что рвались наружу. Но он не позволял им взять верх. И уже в следующий миг уголки губ плавно поползли вверх, а на лице заиграла знакомая игривость.
— Ещё чуть-чуть — и меня можно будет считать знатоком по дамским лентам, — усмехнулся он, обнимая её и глядя на их отражение. — Смотри, Канарейка, как бы потом не пришлось расплачиваться... за каждый узел.
Её плечи дрогнули в беззвучном смехе, а в широкой улыбке на губах отразилось нечто большее, чем просто веселье. Это была не столько реакция на слова, сколько отклик на того, кто их произнёс — того, кто умел тонко чувствовать её переживания и превращать их в нечто лёгкое, что расцветало где-то под сердцем.
Мужчина застыл на мгновение, словно затменный этим ярким светом, что исходил от неё. Его дыхание непроизвольно сбилось, и в глубине глаз мелькнуло смущённое сомнение. Он даже не заметил, как мягко развернул её к себе. В тот же миг их губы встретились в коротком, но чувственном поцелуе, подобном тихому обещанию.
— Считай это задатком, — прошептал он, склонившись к самому уху. — Чтобы я имел причину стараться ещё прилежнее. Для тебя.
Кана позволила ему снова поцеловать себя, сначала в щеку, потом в шею. Они совсем забылись, отдавшись чувствам, что всецело заполнили всё вокруг. Но стук в дверь нарушил хрупкую близость, напоминая, что за пределами уже наступил день, который для неё был особенно важен.
Канарейка медленно отстранилась, несколько раз глубоко вздохнула, чтобы прийти в себя, и подошла к двери. За ней стоял отец в скромной, удобной одежде для долгой дороги. Внешне он оставался спокойным, как всегда, но чем дольше смотрел на старшую дочь, тем отчётливее в его взгляде проступали едва заметные отголоски внутреннего беспокойства.
— Пора, — с тенью улыбки в голосе сказал Гапон, долго собираясь с мыслями. — Ты готова?
Девушка кивнула и, прежде чем выйти, захватила два предмета со столика, аккуратно убрав их в ридикюль. Отец взял её под руку, и вместе они зашагали по дому.
Мужчина ступал почти осторожно, не спеша. Казалось, его неторопливость была продиктована не усталостью, а чем-то иным. Будто он хотел что-то сказать... или лишь стремился продлить эти редкие минуты, когда можно было просто быть рядом с дочерью.
— Знаешь, — всё же нерешительно заговорил Гапон, сделав тяжёлый вздох, — кажется, ты зря позволила забрать столько вещей. Вчера я вдруг заметил, что даже старый дубовый шкаф из холла исчез. А он, насколько я знаю, стоял здесь ещё задолго до того, как я появился в этом доме.
Он усмехнулся, но в этой усмешке сквозила горечь.
— Эти жадные Россы прихватили всё, что смогли унести. Но не переживай, я не позволил им тронуть ни одной личной вещи твоей бабушки.
Собеседник замолчал, словно давая ей время это осознать.
Кана не отреагировала сразу, но её взгляд скользнул в сторону, туда, где раньше стоял целый ряд серебряных подставок для свечей. Теперь от них почти ничего не осталось.
Честно говоря, ей было всё равно. Как наследница дома, она без колебаний разрешила остальным взять всё, что захотят. А раз на это дали добро, тётя с дядей, конечно, не постыдились забрать многое. От ценных вещей до простых мелочей, которые, как они яростно убеждали, собирались продать, чтобы оплатить лечение их единственной дочери, всё ещё страдающей помутнением рассудка.
Они уже подошли к двери, ведущей наружу, когда отец внезапно остановился и повернулся к ней лицом. Его рука крепко сжала её ладонь, и в этом жесте угадывалась осторожная родительская забота.
— Кана... — начал он, будто наконец собравшись с духом.
Дочь поняла, что всё это время он искал слова, которые хотел сказать ещё на пороге её комнаты или по пути сюда, но не решался. Теперь, когда она не могла говорить, её молчание странным образом отражалось на других: окружающие начинали говорить чаще. Быть может, они попросту пытались заполнить пустоту или же переживали, что она будет чувствовать себя неуютно. В конце концов, даже её сдержанный отец набирался храбрости и говорил то, что раньше оставалось несказанным.
— Тебе стоит лишь подать знак. Любой. Пусть это будет кивок, или тихий вздох... даже просто взгляд, задержавшийся на мне чуть дольше обычного. И я тут же найду для тебя место. Нет, отменю поездку. Улажу всё, чтобы перенести её на потом.
Он на мгновение замолчал, вглядываясь в её лицо, словно всё ещё надеялся уловить в нём хотя бы тень сомнения.
— Прошу. Подумай ещё раз. Ты точно не хочешь поехать с нами?
Канарейка ощутила, как тугой обруч сжался вокруг груди. Слова отца, редкие и непривычно откровенные, отозвались в ней не просто растерянностью. Они подняли волну чувств, сплетённых из благодарности и тягучего сожаления с привкусом горечи.
Хотя за последний месяц их отношения стали заметно теплее и ближе, каждый такой акт любви всё равно взламывал те стены, что долго оставались запертыми в её душе.
Замешательство было неизбежным.
Её взгляд невольно скользнул в сторону, туда, где вне людских глаз стоял Бел. Он всегда следовал за ней, держась чуть поодаль, но достаточно близко. Без труда она уловила перемену в его лице. Напряжение тонко пряталось за внешним спокойствием, но для неё оно было слишком знакомо, чтобы остаться незамеченным. Его молчаливое ожидание чувствовалось ясно и без слов, наполняя эти минуты особым смыслом. Однако Кана уже знала ответ, который стремилась донести до них обоих.
Девушка медленно подняла другую руку, вытянула указательный палец и сначала коснулась себя, а затем плавно провела дугу в воздухе. Кончик пальца застыл в том самом месте, где стоял Он — желтоглазый мужчина, беззвучно прочитавший её послание, сокрытое в этом простом жесте:
«Здесь. Рядом с тобой — моё место.»
Гапон тоже понял, что она хотела сказать. Его плечи немного опустились не от тяжести разочарования, а от принятия её решения. Он тяжело кивнул, отпустил ладонь и едва заметно коснулся её спины, словно хотел поддержать, но не решался на большее.
— Тогда мне остаётся только молиться, чтобы ты была счастлива.
В ответ на его слова дочь вдруг сделала то, на что не хватило смелости у отца. Она обняла его так крепко и по-родному. Мужчина вздрогнул от неожиданности, затем застыл, но вскоре его руки с такой же силой обвили её тело. И в этом прикосновении звучали громче любых слов все их скромные чувства.
Когда они ступили за порог, первый вдох свежего воздуха напомнил о времени года. Зима уже вступила в свои права, но здешняя природа едва изменилась, по-прежнему удерживая зелёный пейзаж, в котором лишь краски слегка поблекли. Тусклое солнце почти не грело, зато лёгкий ветер, лениво скользя по коже, приносил бодрящую прохладу.
Чуть поодаль, на широком гравийном проезде, стояли две упряжные кареты — скромные на вид, но вместительные и удобные. Вокруг них последние прислуги завершали укладку багажа, тщательно закрепляя каждый груз, чтобы ничего не сместилось в дороге. Один из них прикрыл заднюю дверцу, когда к нему направился мистер Додсон, готовый расплатиться за проделанную работу. Однако, по всей видимости, Имин уже успел опередить его. Он стоял рядом с возницей, передавая по мешочку с монетами каждому.
Невдалеке, у боковой аллеи, за всем этим наблюдали Манижа и Домна, время от времени обмениваясь негромкими комментариями. Обе были тепло одеты, зная, что за пределами родных земель их ждёт непривычный, чуждый им холод. Первой появление Канарейки заметила мать. Её голос сразу померк, а брови чуть нахмурились, будто тяжесть чувств сковывала её движения. Впрочем, помочь ей решила вторая дочь. С сдержанной уверенностью взяв женщину под руку, они неспешно зашагали к темноволосой девушке, которая вышла им навстречу.
— Ты сегодня по-другому завязала ленту, — начала Манижа, остановившись рядом.
В её голосе слышалась неуклюжая попытка найти подходящие слова. Она знала, что разговор предстоит тяжёлый, но всё равно не могла сразу подступиться к главному.
— Тебе так даже больше идёт. Может быть, и мне тоже стоит попробовать?
Кана ободряюще улыбнулась сестре, заметив, как та ещё сильнее разволновалась после сказанного. Манижа неловко отвела взгляд, опасаясь, что случайно могла задеть что-то важное. Она замялась, явно борясь с собой, а затем резко вдохнула, будто втягивая решимость вместе с воздухом.
— Знаешь, все были против того, чтобы ты это узнала. Но я... я не могу с этим согласиться.
Домна едва заметно вздрогнула и повела плечом. Её рука предостерегающе дёрнула за край тяжёлой меховой пелерины дочери, как бы запрещая продолжать. Однако младшая Додсон не отступила.
— Кана должна знать, — сказала она твёрже обычного, словно убеждая не только мать, но и себя саму. — Поговаривают, в соседнем государстве видели кого-то... похожего на Лоркана. И отец с Имином собираются это проверить.
Воцарилась тишина, и напряжение, как густой туман, медленно растеклось в воздухе. Канарейка, охваченная противоречивыми чувствами, незаметно перевела взгляд на Баала, но его лицо не выдало ни малейшей реакции на услышанное.
Её мысли невольно устремились к тому, что скрывалось за этой маской невозмутимости — к тайне, известной только ему: куда пропал и что стало с мистером Кайлином.
Пострадавшая смутно помнила ту роковую ночь, память оставляла лишь размытые образы и неясные картины. Честно говоря, она не стремилась копаться в воспоминаниях и не искала ответов. Жив он или мертв — оба варианта казались ей одинаково безутешными. Поэтому она не задавала вопросов Белу, а он, в свою очередь, больше не возвращался к этой теме.
Остальные знали ровно столько, сколько Кана позволила им узнать: рана на её шее была получена в попытке спастись от безумия Лоркана. Его исчезновение только укрепило их догадки, заставив каждого по-своему объяснить случившееся. Кто-то решил, что он хотел избавиться от неё, чтобы стать единственным и полноправным наследником. Другие считали, что брошенный жених сошёл с ума от любви и не смог смириться с отказом.
После громкого происшествия, когда нападавшего так и не нашли, все подозрения сразу же пали на мистера Бекера, единственного, кто был с ним связан. Но вскоре выяснилось, что рассказы Кайлина об их дружбе не более чем ложь. Имин был нанят всего пару месяцев назад и занимался слежкой и интригами по поручению своего подлого работодателя.
Правда открылась старшей Додсон раньше всех, когда Имин сам пришёл к ней и рассказал всё — без оправданий, но с глубокой искренностью и сожалением. Его признание не было попыткой вымолить прощение, а скорее шагом навстречу собственной совести и желанию очистить имя ради будущего, которое он всем сердцем мечтал построить с Манижей. Он был готов принять заслуженное наказание, чтобы заслужить хотя бы каплю доверия.
Однако Кана не вынесла ему приговор. Нет. Её слова на бумаге не несли ни упрёка, ни прощения, в них звучало лишь желание сохранить эту тайну. Она просила его не разрушать созданную иллюзию и продолжать поддерживать легенду о мнимой дружбе с Лорканом Кайлином. И только при этом условии была готова закрыть глаза на прошлые ошибки и стать на его защиту ради счастья сестры и шанса начать всё заново.
Такое решение не было случайным. Канарейка приняла его осознанно, понимая цену каждого слова и каждого молчания. Именно это осознание направляло её поступки и выборы, бережно хранящие куда более глубокую тайну, которую многие годы скрывала их бабушка. Всю свою жизнь Альма самоотверженно оберегала родных от грехов и ошибок, не раз погубивших несчастные души, ставшие жертвами этого мрака. И внучка решила принять на себя этот тяжёлый груз, став последней, кто понесёт это бремя...
Молчание затянулось сильнее, чем ожидалось. Никто не решался первым нарушить его, будто каждое слово теперь могло быть лишним, или, наоборот, слишком важным, чтобы сказать его наскоро.
Вдруг топот копыт нарушил тишину, конь у одной из карет громко фыркнул и зашевелился. Этот звук вырвал трёх дам из вязкой задумчивости, напомнив о приближении момента расставания.
Манижа бросила быстрый взгляд на кареты, затем на сестру. Волнение захлестнуло её с новой силой. Она опустила глаза, снова подняла их, словно ища в лице Каны ту опору, которая помогла бы ей справиться со словами, застрявшими в горле.
— Я... я... — начала она неровным голосом, сбиваясь в собственном дыхании.
Старшая Додсон тоже не осталась в стороне и потянулась к ридикюлю. Пальцы быстро нашли два письма, и одно из них с мягким, почти утешающим движением легло в ладонь младшей.
Манижа растерянно посмотрела на конверт. На белом пергаменте её взгляд задержался на изящном почерке, где аккуратно было написано её имя. Рука сжала письмо, одновременно ощущая трепет и страх помять его. В этот момент что-то пронизывающе кольнуло её изнутри, и все невысказанные чувства хлынули разом.
— Я буду писать тебе... часто, — быстро заговорила она, крепко сжимая ладони Канарейки. — Расскажу обо всём, что случится. О каждом дне и каждой мелочи — что съела, во что оделась. Чтобы ты ничего не пропустила. Чтобы ты не чувствовала себя... одинокой. Я же могу, правда?
Девушка изо всех сил пыталась скрыть дрожь в голосе, но она была слишком заметна, чтобы ускользнуть от внимания. Вся её искренняя тревога пронизывала каждую фразу.
— Прошу тебя, обещай не оставлять без ответа хотя бы одно из моих посланий. Пара строк от тебя будет для меня утешением и знаком... что с тобою всё в порядке.
Кана несколько секунд растерянно смотрела на сестру, прежде чем наконец наклонила голову в лёгком, почти робком кивке. Её улыбка вспыхнула неуверенно, но в ней светилось нечто большее, чем просто согласие. И этого оказалось достаточно для Манижи, которая в следующее мгновение притянула её к себе в объятия. Прикосновение было коротким и неловким, но оставило тёплое ощущение, которое ещё долго жило в их памяти.
Младшая Додсон вся раскраснелась и, не оглядываясь, почти стремительно направилась к стоявшим в стороне экипажам. У первой кареты её уже поджидал Имин. Он шагнул вперёд и, с ободряющим выражением лица, протянул руку, помогая ей взобраться внутрь.
После её ухода в воздухе повисла едва уловимая тяжесть. Мать и дочь впервые за долгое время остались вдвоём, и между ними вновь застыло непростое молчание.
Домна стояла неподалёку, но между ними всё равно оставалось ощутимое расстояние. Она не приближалась, словно невидимая черта, проведённая когда-то давно, всё ещё оставалась непреодолимой. Лишь её взгляд скользил по фигуре темноволосой девушки, то зацепляясь за изгиб шеи, то опускаясь на руки.
Казалось, она ждала чего-то — возможно, от самой себя, а может, от Канарейки. Но ничего не произошло. Мать чуть выпрямилась, бросила последний, долгий взгляд и, не сказав ни слова, медленно повернулась. Дочь чуть не последовала за ней, но что-то удержало её, и она осталась стоять на месте.
Глядя на удаляющуюся спину, Кана с каждой секундой всё острее ощущала, как к горлу подступает осадок сожаления. Она сама не могла до конца понять, что именно вызывало это чувство — неуверенность из-за того, что не решилась отдать письмо, или же скрытую в глубине души надежду услышать от неё хоть что-то.
Домна уже подошла к карете, но вдруг остановилась, не войдя внутрь. Рука, едва коснувшаяся края дверцы, застыла в воздухе, как будто что-то невидимое сдерживало её от последнего шага. Несколько долгих секунд плечи сжимались в невысказанном напряжении, а взгляд терялся в чем-то неуловимом. Потом, с глубоким, почти невольным вздохом, она медленно развернулась и наконец сказала то, что давно жило в её сердце:
— Чего бы ты ни думала и как бы ни считала — ты всё так же принадлежишь этой семье. Всегда была и навсегда останешься.
Ничего больше.
Лишь эта строго брошенная фраза осталась на прощание.
Экипаж сдвинулся с места, и колёса застучали по гравийной дороге, постепенно удаляясь всё дальше, всё тише.
Канарейка стояла на месте, провожая взглядом кареты, пока они окончательно не скрылись из виду. Рядом по-прежнему находился Баал — безмолвный наблюдатель, который внимательно следил за ней, пытаясь понять мысли и чувства, которые она сейчас испытывала.
Он видел, что письмо так и не покинуло её руки. То, что для неё значило больше всего, осталось невысказанным. И с каждым моментом, когда шансов передать его становилось всё меньше, тяжесть этой недосказанности всё сильнее ложилась на его плечи.
— Если хочешь... — голос его был осторожен, когда он подошёл ближе. — Пока не поздно, я могу...
Кана покачала головой, не выражая и тени сомнения. Конверт скользнул в ридикюль, легко и непринуждённо, будто то, что когда-то казалось столь значимым, превратилось в простой клочок бумаги, лишённый прежнего веса.
С тем же спокойствием она подняла руку к горлу, где лента уже ослабла и скользила по коже. Но ветер опередил её, подхватил края ткани и увлёк за собой в сторону. Мужчина резко шагнул вперёд, чтобы вернуть утраченное, но девушка неожиданно остановила его. Её пальцы коснулись его запястья, скользнули по ладони и наконец нежно, но крепко переплелись с его руками.
В следующее мгновение замешательство Бела встретилось с полной уверенностью Каны. Их взгляды пересеклись, и если он терялся в сомнениях и догадках, то она улыбалась с той самой яркостью, что несла долгожданную свободу и настоящее счастье.
Всем своим видом Канарейка давала ему ответы, которые мучили его бессонными ночами.
Она ни о чём не жалеет.
Её больше ничего не тревожит.
Он — всё, что ей нужно.
— Баал, — ласковым шёпотом прозвучал в его голове голос той, которую только он мог услышать. — Пойдём домой.
Он не сразу отреагировал на её слова, а лишь пришёл в себя, когда почувствовал, как она ведёт его вперёд — в тот мир, что рождался прямо под их шагами.
Мир, наполненный любовью.
Мир, который принадлежал только им обоим.
В этот момент мысль о доме невольно поселилась в его сердце, когда Бел улыбнулся и крепче сжал ладонь Каны.
Теперь у него действительно был дом.
Особое место, что было его покоем, его дыханием, его смыслом.
Канарейка стала его домом.