Когда-то...
Солнце стояло высоко, но его тепло не было обжигающим. Лёгкий ветер лениво шевелил траву, проникая в самые укромные уголки небольшого кладбища. Свет мягко скользил по крупным лепесткам, наполняя воздух тонким ароматом белоснежных лилий с оранжевыми прожилками, тянущимися от самого сердца бутона. Свежий букет покоился на ухоженной могиле, принадлежавшей одной великой женщине.
Рядом, плечом к надгробию, сидела молодая женщина, только что возложившая цветы на могилу. На ней было простое светлое платье — лёгкое, почти невесомое, будто вовсе не касалось кожи. Чёрные густые волосы струились по плечам, и лишь заправленные за виски пряди, перехваченные выцветшей лентой, приоткрывали тонкую, давно затянувшуюся линию шрама на шее. Совсем недавно ей исполнилось двадцать пять, но в изящных чертах по-прежнему жила нежность, напоминающая о девичьей юности.
В её серых, как утренняя дымка, глазах не было ни печали, ни грусти. Напротив, там играла улыбка, что разрасталась с каждой прочитанной строчкой письма от сестры, полученного сегодня утром. Хотя она не могла говорить, про себя читала его вслух — для той, что покоилась в земле, чей образ хранился в её сердце. Для бабушки, с которой делилась счастливыми вестями.
Позади разлился знакомый, до щемоты родной аромат, и дама невольно прикрыла глаза, позволяя себе вдохнуть его глубже. Тень легла на надгробие, очертив силуэт широких плеч и высокого роста. Он стоял за её спиной так близко, что чувствовались ровное дыхание и мягкий шелест ткани, скользнувшей при наклоне. Его голова опустилась ей на плечо, и у самого уха прозвучал негромкий, но отчётливый голос:
— Радостные новости от Манижы? — вопрос прозвучал почти утверждающе, когда взгляд скользнул по письму и неожиданно зацепился за одно слово, словно пытаясь осознать его значение.
Она глубоко кивнула и, ещё раз перечитав строки, улыбнулась шире. Мысли сами сложились в живой и ясный ответ: у сестры родился второй ребёнок — полностью здоровый мальчик.
В их семье это считалось настоящим чудом или даром свыше. Женщина подняла взгляд к могиле, и в её глазах заблестели слёзы, когда она мысленно обратилась к усопшей:
Бабушка... неужели наш род прощён?
Неужели старый грех наконец отпущен?
Бережным движением ладони она пригладила землю, хранящую покой усопшей, затем провела пальцами по каменной плите, мягко касаясь каждой буквы в имени Альмы. Прежде чем отнять руку, внучка мысленно прошептала:
Теперь вы можете спать спокойно, бабушка.
Когда дама медленно отстранилась, мужчина тут же помог ей встать на ноги. Спустя мгновение она развернулась к нему и задержала взгляд на лице, словно заново вбирая его образ.
Его красота оставалась той же — чарующей и по-прежнему притягательной. Те же утончённые черты, тот же лёгкий изгиб губ с заметной игривостью, тот же тёплый взгляд золотых глаз, сияющих ярче обеденного солнца. Как и раньше, он предпочитал свободную рубашку, небрежно распахнутую на груди: вырез на шнуровке обнажал белоснежную кожу. Простые, удобные брюки подчёркивали крепкие ноги, всё так же босые, будто не знающие грязи. Казалось, он совсем не изменился за эти шесть лет — лишь волосы стали длиннее и теперь собирались в высокий хвост, на котором играли непослушные кудри.
Баал оставался неизменным для Канарейки, тогда как она сама менялась. Его природа была иной: благодаря своей силе он мог оставаться вечно молодым, и она это знала. Но он не желал этой вечности, пока его возлюбленная взрослела и шла по жизни дальше. Поэтому с каждым прожитым ею днём, с каждым годом он осторожно менял себя — штрих за штрихом, черту за чертой, чтобы шаг за шагом идти рядом с ней по одной дороге жизни... дорогой, которая для них обоих однажды оборвётся.
Но в её глазах Бел оставался прежним, таким, каким Кана полюбила его когда-то. И в этом скрывалась их тихая, даже ими самими не замеченная истина — отражение любви, проявлявшейся по-своему.
Канарейка взяла его руку, украдкой взглянув на могилу. Скорбь всё ещё жила в её сердце, но уже не как тяжёлое бремя, а скорее как затянувшаяся рана, что напоминала о прошлом.
— Время пролетело быстро, не правда ли? — мысленно произнесла она с удивительно спокойным тоном.
Собеседник не ответил сразу. Его пальцы чуть крепче сжали её ладонь, а тягостный взгляд не мог оторваться от её лика. Лишь спустя минуту его голос прорвался сквозь молчание, звуча с оттенком досады и грусти:
— Кажется, для меня его всегда будет мало.
Баал тут же едва заметно улыбнулся, словно стараясь смягчить то, что уже было сказано, и, чуть склонив голову, добавил с лёгкой иронией, почти как шутку:
— Ну что ж... пожалуй, я просто неисправимо жадный, когда речь идёт о тебе, Канарейка.
Кана поняла больше, чем он произнёс вслух, и уже мысленно искала слова утешения, но внезапное движение прервало её — лёгкий всполох голубого света мелькнул в воздухе.
Маленькая птичка, ловко описав дугу, плавно опустилась на плечо своего хозяина и громко защебетала. Он сразу понял, что она спешила сообщить ему, и без промедления поделился со спутницей этой вестью:
— Нам пора возвращаться, Астарта проснулась, — сказал Бел с бережной нежностью, привычно и без усилий подхватив даму на руки.
В следующее мгновение они оказались в небольшой светлой комнате, устроенной на самой вершине каменной крепости. Теперь это была детская — тёплый и уютный уголок для их удивительной пятилетней малышки.
Она лежала в круглой деревянной кроватке, укрытая тонким одеялом, и медленно приподнимала веки, открывая свои необычные глазки: один тускло-серый, точно как у мамы, а другой ярко-жёлтый, унаследованный от папы.
По подушке раскинулись чёрные волнистые волосы, разбросанные в лёгком беспорядке, местами спутываясь с тонкой серебряной цепочкой, на которой висел кулон в виде загадочной канарейки, поблескивающий в этом детском хаосе.
Хотя девочка и отличалась происхождением, она развивалась как самый обычный ребёнок. Но её внешность всё равно выдавала в ней нечто особенное, то, что невозможно было не заметить.
После обеденного сна первое, что увидела Астарта, были любящие глаза родителей, встречавшие её той самой особенной тёплой лаской. Малышка сразу же ярко улыбнулась и протянула ручки, прося поскорее взять её на руки. Не раздумывая, Баал первым поддался её желанию, подхватил дочь и бережно прижал к себе, стараясь аккуратно распутать волосы, запутавшиеся в цепочке. Канарейка лишь тихо вздохнула, в который раз смиряясь с этой сценой, и тут же присоединилась, помогая в этом непростом деле.
Когда все спутанные пряди наконец были освобождены, отец осторожно опустил дочь на пол. Астарта сразу оживилась и поспешила вперёд, встречая новый день очередной шалостью.
Спустя час она уже бегала по саду, смеясь и играя. Девочка пыталась поймать проворную птичку, которая легко ускользала от её ладошек, играя с ней в бесконечные догонялки. Лакрима стала для малышки настоящей подружкой и оберегала её лучше всякой няньки.
Кана не смогла удержать улыбку, глядя на эту живую картину. Когда-то в её детстве такие простые радости были недоступны — слабое здоровье часто держало её прикованной к постели, а позже не давало покинуть родные стены. Но Астарта была другой: крепкой, здоровой, сильной. Она никогда не знала болезней и могла свободно наслаждаться беззаботным детством.
И всё же в душе матери жило беспокойство, связанное с будущим ребёнка. Она знала, что однажды в их дочери пробудутся силы отца, несущие в себе демоническое и божественное.
Канарейка не могла предугадать, станет ли этот дар для неё благословением или проклятием. Каким путём пойдёт Астарта, когда придётся сделать выбор. Принесёт ли она свет этому миру или тьма затмит её сердце? Но больше всего мать волновало другое: когда они покинут её, сможет ли она выдержать одиночество?
С самого её рождения Кану не покидали эти мысли. И единственное, что она могла сделать, — растить дочь в любви настолько сильной и глубокой, чтобы даже уготовленная ей судьба не смогла лишить её этого чувства или заставить забыть о нём. Чтобы сила родительской любви всегда поддерживала её и не позволяла потерять себя в суровых испытаниях жизни. И именно на это она возлагала все свои надежды.
— Ты снова об этом думаешь, — с ноткой упрёка сказал Бел, услышав её тревожные мысли.
Они сидели в тени старого чудо-дерева, чья прежняя красота стала лишь отдалённым воспоминанием. Когда-то оно постоянно цвело, наполняя воздух розовыми лепестками, которые играли на ветру и устилали землю нежным покрывалом. Но последние шесть лет дерево медленно угасало: ветви повисли, цветы стали редки, а лепестки почти перестали падать.
Женщина, погружённая в раздумья, аккуратно плела венок из цветов, которые малышка собрала для неё в подарок. Мужчина сидел позади и время от времени украдкой бросал взгляды то на любимую, то на их дочь, которая без устали гонялась за Лакримой.
— Да, — после глубокого вздоха призналась Канарейка, чуть повернувшись в его сторону. — Может, ты всё-таки передумаешь и останешься с ней?
— Не могу, — с болью ответил он, сжимая её в крепких объятиях. — Без тебя для меня нет жизни.
Кана чувствовала, что это была чистая правда. Благодаря их необычной связи она переживала все его чувства и эмоции словно свои собственные. Сильная привязанность Баала передавалась ей так же, как и её любовь проникала в его сердце. Но порой казалось, что он любил её сильнее, и эта любовь приносила ему боль и муку при одном лишь представлении, что она может снова исчезнуть из его жизни.
— Знаю, — сложив на колени уже готовый венок, дама утешительно обвила его руки пальцами. — Но я так переживаю за неё.
— Я тоже, — тихо ответил мужчина, взглянув на Астарту с той нежностью, что может быть только у отца. — Но верю, что она справится.
— Почему?.. — её пальцы крепче вжались в его кожу, словно в этом прикосновении она искала для себя хоть какое-то подтверждение. — Скажи... почему ты так уверен, что с ней всё будет хорошо?
— Ты ведь уже знаешь...
Бел чуть улыбнулся и взял её лицо в ладони. Несколько секунд он молчал, давая ей самой найти в его взгляде скрытую истину. Затем он коснулся её лба поцелуем — коротким, но согретым глубокой верой.
— Когда-то ты спасла меня, моя Канарейка. И я верю, что однажды и в её жизни появится тот, кто вырвет Астарту из тьмы одиночества... и исцелит её сердце любовью.
От его слов в её груди растеклось тепло, разжигая крохотный огонёк надежды. Она благодарно улыбнулась и, слегка опираясь на его плечо, позволила себе забыть обо всех тревогах.
— Да и рано об этом думать, — прошептал Баал, голос его был полон спокойствия и уверенности. — Мы ещё долго будем вместе с нашей дочуркой.
Кана не стала больше возражать, позволяя этому чувству согреть свою душу.
Они продолжали наблюдать за малышкой, которая уже обежала весь сад, не унимаясь в задуманном. В конце концов она так измотала канарейку, что та, похоже, сдалась. Астарта же, наконец поймав её, с радостным ликованием бросилась к родителям.
— Мама! Папа! — воскликнула раскрасневшаяся девочка, сбитое дыхание выдавало недавнюю погоню.
Подбежав к ним, она радостно вскинула руки, в которых крошечная птичка выглядела не менее взъерошенной.
— Смотрите! Я поймала Лакриму! Правда поймала! У меня получилось!
Папа весело рассмеялся над проигрышем своей пернатой подружки и, не скрывая гордости, принялся хвалить дочь, ласково поглаживая её по кудрявой, вспотевшей макушке.
Между тем мать сочувственно смотрела на бедную птичку. Стоило Астарте уверенно встать на ноги, как она сразу же начала устраивать за Лакримой ежедневные погони, не давая ни малейшей передышки. И будто этих напастей было мало, Баал подлил масла в огонь, шутливо заявив, что канарейка заговорит с ней, если та её поймает.
С того самого момента малышка не оставляла своих попыток, и с каждым разом её желание становилось только сильнее. Впрочем, в её упрямстве не было ничего удивительного: характер, как и у отца, был полон озорного задора и непокорного духа.
Со смиренным вздохом Канарейка села напротив дочери. Привычным движением она осторожно вытерла грязные щёки, затем бережно стряхнула с платья комочки земли и прилипшие листочки.
Когда последние соринки были аккуратно вынуты из растрёпанных кудрей, Бел слегка наклонился, ловко поднял девочку с земли и непринуждённо усадил её на плечи.
— Что ж, раз моя маленькая пташка наконец одержала свою великую победу, — провозгласил он с оттенком игривой торжественности, — полагаю, нам стоит достойно отпраздновать этот триумф сытным обедом!
Астарта весело рассмеялась в ответ, крепче прижимая к себе Лакриму. Птичка не вырывалась, смиренно позволяя держать себя в руках и даря девочке возможность наслаждаться своей радостью.
Кана лишь снисходительно кивнула в знак согласия и, подняв венок с земли, подошла ближе. Мужчина сразу наклонился, чтобы помочь ей надеть его на малышку, но вдруг растерялся, когда дама с игривой улыбкой увенчала венком его голову.
— Знаешь, а тебе идёт гораздо больше, чем я представляла, — весело отметила она, поправляя выбившуюся прядь на его лице.
Баал, погружённый в замешательство, даже не заметил, как смущение окрасило его щеки румянцем.
— Папа-цветочек! Цветочный папа! — задорно заявила Астарта, звонко рассмеявшись.
Это стало последней каплей. Избегая дальнейших поддразниваний, Бел отвёл взгляд и молча взял Канарейку под руку, ведя их к стенам каменной крепости. По пути его всё ещё сопровождал заливистый смех любимых девочек, не стихавший до тех пор, пока малышка не переключилась на другую, не менее важную для неё тему.
— Папа! Папа! — воскликнула Астарта, глаза её горели надеждой, когда она смотрела на птичку. — Лакрима теперь заговорит со мной, правда же?
Мужчина на мгновение застыл, забыв о своей легкомысленной шутке. Он быстро взглянул на спутницу, ища в ней поддержки, но та лишь пожала плечами — мол, теперь сам выкручивайся.
— Ну... — начал он неуверенно, — когда-нибудь точно заговорит.
— А ты говорил, что она заговорит, как только я её поймаю! — буркнул ребёнок, надув губки.
— Я... я не говорил, что сразу, — попытался оправдаться отец.
— А когда тогда? — упрямо спросила девочка.
— Когда придёт время.
— А когда это?
— Когда будет нужно.
Малышка замолчала, губы задрожали, а глаза наполнились слезами.
— Папа... ты врунишка, — прошептала она обиженно. — Ты меня обманул... Ненавижу папу!
Астарта не выдержала и разрыдалась. Бел окончательно растерялся. Чувствуя себя виноватым до кончиков пальцев, он поспешно снял её с плеч и прижал к себе, утешая в своих объятиях.
— Я... Я не вру, — пробормотал он, торопливо, почти умоляюще. — Папочка не обманывал тебя... Не плачь... Не надо теперь ненавидеть папу!
Кана, наблюдавшая за всей этой сценой, тихо улыбнулась и едва слышно рассмеялась. Ей показалось забавным, как тот, кто всю жизнь ловко увиливал от любых вопросов, теперь, столкнувшись со слезами собственной дочери, впервые не смог придумать ничего убедительнее, чем растерянно повторять обиженные слова маленькой девочки.
Когда-то на горе Лилин ходило страшное поверье — о Хозяине ночи, что начинал охоту на людей с заходом солнца. Но годы, словно утренний туман, рассеяли страхи жителей, и с рассветом новых дней родилось удивительное сказание о двух необычных возлюбленных: немой девушке и призрачном мужчине, что встретились на границе миров и полюбили друг друга.
Время шло своим чередом, унося прочь прошлое и меняя ход событий. На смену старому сказанию пришла новая легенда о загадочной деве, что жила в уединении за каменными стенами, окружёнными лабиринтом дремучего леса.
Слухи о ней плыли по ветру, скользя над горами и долинами, проникая в самые укромные уголки мира.
Где-то о ней слагали возвышенные песни — в них воспевали деву столь прекрасную, что даже небесные нимфы могли бы позавидовать её свету. За эту неземную красоту её нарекли «Неземной Богиней», ведь кто хоть раз взглянул на неё, уже не мог забыть её лика.
А где-то, напротив, разносились мрачные шёпоты предостережений. Люди говорили, что её проклятая красота — лишь обманчивая приманка, ловушка для мужчин, ставших её жертвами. Один из её глаз в ночи светился странным жёлтым светом, словно пламя демона, навсегда поставившее на ней клеймо «Небесной демоницы».
Так кем же она была на самом деле?
Неземной Богиней или Небесной Демоницей?
Никто не осмеливался дать окончательного ответа.
Эта загадка манила самых смелых и отважных, заставляя их приходить к таинственной горе в поисках истины.
И так началась новая история, которая вскоре превратилась в не менее интересный миф о загадочной деве и храбром юноше, что не побоялись бросить судьбе вызов...
Конец