Безмерная любовь
Тьма.
Густая. Вязкая. Бесконечная.
У неё не было ни начала, ни конца. Ни горизонта, ни неба — лишь бесформенное, пустое пространство, в котором безмолвно находилась девушка.
Канарейка словно парила в ней, постепенно теряя ощущение тела, времени и самой жизни. Погружение в бездушный мрак не пугало её — она попросту забыла, что такое страх. Мысли рассеялись. Чувства исчезли. Угасли даже вопросы, что когда-то терзали её душу.
Кто она?
Зачем?
Почему?
Ответов не осталось. И, что страшнее всего, — не осталось желания их искать. Она просто закрыла глаза, потому что уже не знала, зачем держать их открытыми.
И тогда, в абсолютной тишине, раздался звук.
Сначала он был едва слышным, почти незаметным.
Но с каждым мгновением становился всё громче, всё отчётливее, всё живее.
Чей-то крик.
Дикий, надрывный, отчаянный.
Не просто звук, а вопль души, разрываемой на части.
Она не знала, кому он принадлежал. Но в этом голосе звучала такая боль, такая безмерная тоска, что неведомым образом она проникла и в неё — пустую, забытую, исчезающую.
Где-то в глубине, там, где казалось, давно угасло всё живое, дрогнуло сердце. По щекам скатились слёзы, беспричинные, но такие знакомые, словно душа плакала за тем, кто страдал. В груди разлилась тяжесть, глухая и тягучая, как если бы чужая печаль стала её собственной.
Ей стало жаль того, кто кричал.
И вместе с жалостью пришло нечто большее. То, что напоминало боль, но было куда глубже и тяжелее. Оно вспыхнуло внутри, как слабый огонёк, внезапно пробившийся посреди забвения.
И тогда в этой кромешной бездне появился свет.
Сквозь чёрную пустоту пролегла тонкая трещина, точно кто-то сделал надрез на самом полотне мрака.
Из разлома струилось сияние. Не просто свет, а отблеск божественной чистоты — настолько яркий, что сама тьма рядом с ним казалась грязной.
А затем из щели протянулась рука.
Она двигалась неторопливо, словно сквозь толщу воды, и мягко коснулась её запястья. Тёплая. Живая. Не властная, но полная уверенности. Пальцы бережно обвили её руку и потянули к себе, забирая Кану в неведомое.
Ослепляющая вспышка.
Свет поглотил всё.
Она закрыла глаза.
А когда открыла — невольно вдохнула.
Канарейка стояла посреди бескрайнего поля, усеянного золотыми колосьями пшеницы, что ласково шелестели под дуновением ветра. Мир вокруг утопал в мягком солнечном свете, а воздух был наполнен лёгкостью, в которой обитало ощущение извечного покоя.
Тишина здесь была иной — не гнетущей, а живой. В ней не прятался мрак, только умиротворение. Каждая секунда казалась безмятежной вечностью, и сердце наполнялось этой атмосферой спокойствия.
Девушка даже не заметила, как побежала.
Порыв лёгкости охватил её с головы до ног, снимая невидимую тяжесть, что прежде сковывала тело. Не раздумывая, она рванулась вперёд, погружаясь в необъятное золотое море. И с каждым мгновением в её душе пробуждался смутно знакомый вкус. Отблеск свободы, как мелькнувшая тень, оставлял в ней что-то важное, но неуловимое.
Поле исчезло за её спиной, когда Канарейка уже ступала по изумрудной прохладе сада. Она замедлилась, не понимая, как очутилась здесь, и едва успела осмотреться, как её окутал густой цветочный аромат, царивший в воздухе.
Лёгкие наполнились этим чудесным запахом, и с ним пришло нечто близкое — что-то родное и трепетное, до головокружения. Казалось, она уже знала этот аромат... или когда-то бывала здесь. Всё вокруг будто обнимало её мягкими, невидимыми руками, лаская кожу.
Пышные деревья раскрывали ветви, словно приглашая её пройти вперёд. Девушка неторопливо ступила на тропинку, усыпанную цветами, распускавшими лепестки навстречу. На её шаги откликались зверьки, дружелюбно выглядывающие из кустов, и птицы, чьи мелодии наполняли воздух. Постепенно они окружили её, будто встречая и сопровождая в нужную сторону, мягко и ненавязчиво.
И вот, когда последний зелёный занавес расступился, лесные спутники исчезли в листве, уступая место тому, кто ждал её на новом пути.
Он стоял впереди — пятнистый олень, грациозный и светлый, как живое воплощение древней легенды. Его изогнутые рога устремлялись в высь, придавая облику особое, почти неземное величие. Но сильнее всего приковывал взгляд — ясный, спокойный, исполненный безмолвной, рассудительной мудрости.
Несколько долгих секунд он смотрел на неё, затем склонил голову в глубоком, почти почтительном поклоне и, плавно повернувшись, зашагал вперёд. Кана последовала за ним без колебаний, словно отвечая на его молчаливый зов, который отозвался в самом сердце.
Олень привёл девушку на самую вершину горы, где стояло огромное, невероятной красоты дерево. Его ветви, раскинувшиеся ввысь, тянулись к небесам, а могучие корни уходили в землю, вгрызясь в её глубины. Нежно-розовые плоды, спелые персики, наполняли воздух сладким, манящим ароматом. Рядом с ними всё ещё цвели цветы, и лёгкий ветер, скользя по ним, разбрасывал лепестки вокруг, как розовые перья.
Канарейка, очарованная представшим видом, замерла. И в этот момент её внимание привлекло нечто ещё более невероятное и таинственное.
Из-за ствола дерева вышел то ли человек, то ли неведомое создание, чья фигура была облачена в белоснежные одежды, как будто сам божественный свет окутывал его тело. Он шагал медленно, и каждое его движение казалось воплощением неземной грации и невесомости. Силуэт остановился и слегка повернулся, встречая на себе изумлённый взгляд девы. Она не могла отвести глаз от того, что скрывало его лицо — деревянной маски с изогнутыми рогами, напоминающей оленью морду, но гораздо более утончённой и изысканной, как если бы сама природа вдохнула в неё величие и благородство.
Олень подошел к загадочному незнакомцу и едва заметно кивнул. Тот протянул руку и нежно провел пальцами по его спине, в этом жесте чувствовалась удивительная близость, словно их связывала старая, молчаливая дружба. Затем его взгляд вновь устремился на девушку, стоявшую в нескольких шагах от них, и в следующий миг долгую тишину нарушил его тихий, но мягкий голос:
— Значит, ты и есть та самая наша маленькая птичка?
Слова звучали, как теплая улыбка, обнимающая изнутри.
— Я очень рад наконец-то тебя увидеть,
Канарейка. Ты не представляешь, как долго я ждал тебя...
Произнесённое окончательно ввело Кану в замешательство. Этот мужчина знал не просто её имя — он произнёс его так, словно хранил в себе воспоминание о ней сквозь века. Его слова были подобны приветствию, которое слишком долго ждало ответа.
Вот только она сама не знала ничего: ни его, ни этого места, ни даже себя. И всё же в нём было нечто странно... знакомое. Не в облике, не в голосе, а в самом ощущении, которое возникало рядом с ним. Будто душа отозвалась, уловив на мгновение тонкую, почти неощутимую нить, связывающую их невидимым образом.
Хаотичные вопросы вспыхивали в её голове один за другим, переплетаясь, сбивая мысли с толку. Она попыталась ухватиться хотя бы за один, самый простой, и вытолкнуть его наружу.
Попросить объяснения.
Понять хоть что-нибудь.
Приоткрыла рот... и тут же осеклась.
В горле вспыхнула боль — холодная, острая, как разрез по живому.
Она с ужасом поняла, что не могла говорить.
Её голос... он словно был кем-то безжалостно вырван.
В тот момент, когда Канарейка в отчаянии схватилась за горло, мужчина сделал несколько шагов вперёд. Он остановился рядом, и его голос вновь окутал её тем же теплом, но теперь в нём было что-то более хрупкое, как лёгкий след сожаления.
— Прости. Все мои последние силы ушли на то, чтобы вернуть тебя. У каждого действия есть своя цена. И тебе, как и мне, придётся заплатить свою.
Слова прозвучали не как угроза, не как приговор, а скорее как простая, тихая неизбежность, которую невозможно изменить, а лишь принять, как новый день, что приходит после заката.
— Не бойся, — мягко произнёс он, подойдя ближе.
Его ладони осторожно легли на её руки, всё ещё сжимающие шею, и с бережной решимостью отвели их вниз.
— Тебе не о чем переживать. Трудности лишь крепче свяжут вас, а эта преграда не помешает быть услышанной тем, кто и без слов слышит тебя сердцем.
Он на миг замолчал, словно давая ей время осознать то, что всё яснее пробивалось сквозь туман её памяти — отклики души, возникшие на её пути: чувство свободы в поле, чарующий аромат в саду и странное узнавание в чьём-то присутствии.
Это были не просто образы, а настойчивые крики её сердца, которое, несмотря на забвение смерти, всё ещё помнило о любимом.
— Ну что ж... думаю, мне не стоит тебя больше задерживать. Иначе мой дуралей окончательно сойдёт с ума от переживаний.
Мужчина тихо рассмеялся. В этом смехе было всё — и радость, и грусть, и нежная любовь, переплетающаяся с горькой тоской.
— Ты ведь тоже хочешь к нему, верно?
Её сердце забилось так сильно, что, не осознавая этого, девушка несколько раз кивнула, как будто от этого жеста зависела вся её жизнь. Глаза наполнились влагой, отражая то, что внутри неё нарастала неудержимая буря ожидания этой встречи.
Тогда загадочное создание перед ней улыбнулось, и в следующие мгновения весь этот прекрасный мир вокруг них затрепетал, цвета поблекли, а всё вокруг стало исчезать, поглощаемое ярким сиянием света.
Когда Кана инстинктивно закрыла глаза и ощутила, как её будто тянет в другое место, она услышала его последние слова, в которых звучала благодарность, пропитанная глубоким сожалением:
— Спасибо... Спасибо тебе, Канарейка, за твою безмерную любовь, которую я не смог дать моему сыну...
Мрак.
Темнота вновь предстала перед её глазами, но это была уже не та бескрайняя пустота забвения. Нет... теперь перед ней раскинулась живая ночь, полная звуков и дыхания.
Девушка находилась в прохладе, впитавшей влагу и грязь. Небо плакало над садом, умывая землю тяжёлыми каплями, которые падали с беспокойным грохотом. Где-то неподалёку склонились мокрые ветви, словно склоняя головы в скорбной тишине. Воздух был пропитан терпким запахом влажной листвы и земли, смешанным с чем-то ещё — с невыносимой болью, с горькой утратой.
Сначала пришло осознание тела, столь слабого, что каждое движение давалось с трудом. В груди едва теплилась жизнь, дыхание было тихим и прерывистым, почти не касающимся её лёгких. Но сильнее всего ощущалось другое — крепкие, дрожащие руки, прижимающие её к себе. Они обнимали её с неуверенностью, но с такой невыразимой трепетностью, что казалось, в этих объятиях заключён целый мир, настолько хрупкий, что мог распасться в одно мгновение.
Баал.
Он не отпускал Кану ни на миг, поглощённый горечью утраты, которая всё же не могла заставить его поверить даже в мысль о её смерти. Его руки, как тиски, сжимали её, и в этом жесте заключалась вся его боль — она была единственным и последним, что у него когда-либо было.
— Канарейка.Канарейка.Канарейка. Кана...рейка...
Он звал её вновь и вновь, словно тьма могла не только унести её, но и вычеркнуть имя любимой из его памяти.
— Умоляю... очнись. Ты не можешь... не можешь уйти первой. Ты же обещала... обещала мне, что не оставишь меня одного в этом мире. Ты обещала... Ты не можешь... не можешь так поступить, Канарейка... Вернись... Пожалуйста, не наказывай меня так...
Она слышала его голос.
В каждом слове, в каждом сдавленном вздохе звучала такая боль, от которой невозможно было скрыться. Канарейка почувствовала всем сердцем тяжесть страданий, что испытывал Бел. Его лицо, искажённое мукой, и глаза, полные безумного ужаса, говорили о том, что он был уже на грани. На краю той бездны, в которой она когда-то была, там, где душа падает в мрак, оставшись без света.
Кана больше не могла этого вынести.
Не могла позволить этим невыносимым мучениям продолжаться ни на секунду дольше.
Она должна была дать ему понять, что она здесь, что она с ним, что она жива.
Губы дрогнули в попытке произнести его имя, но вместо звуков вырвался лишь сдавленный, беззвучный стон, сопровождаемый резкой болью в горле. Физическая рана лишила её возможности говорить, но что было хуже, она забрала последнюю надежду на утешение, которую она так отчаянно стремилась подарить своему возлюбленному.
Не смея сдаваться, она попыталась пошевелиться, сделать хотя бы малейший жест. Но все её усилия стали лишь тенью, не способной быть замеченной мужчиной, затмённым горем.
Тогда ей пришлось заставить свою бессильную руку подняться и коснуться его лица. Оно было мокрым от дождя и слёз, от той боли, которая уже не могла найти себе выхода.
И в этот момент всё вокруг них словно замерло.
Мир, наполненный дождём и скорбью, застыл в тишине. Даже ветер прекратил свои скитания.
Баал медленно опустил взгляд.
Сначала на её ладонь, беззащитно лежащую на его щеке, затем на её лицо, где живое выражение казалось чуждым и невозможным в этой жестокой реальности, в которой он находился.
Время растянулось, как если бы оно вовсе перестало существовать. В эти секунды он не дышал и не думал. Он просто смотрел, боясь моргнуть, опасаясь, что всё исчезнет, развеется, окажется лишь призрачной иллюзией, порождённой его разбитым разумом.
Но этот прекрасный мираж не исчез.
Она продолжала смотреть на него тем же родным взглядом, полным нежной любви, и его сердце на миг остановилось, чтобы затем ударить с новой силой.
Она была здесь.
Она вернулась.
Она жива.
Его Канарейка.
Его смысл жизни.
Его причина умереть.
Его Вселенная, в которой он был слепым путником, тянущимся к её ослепляющему свету.
— Кана... Канарейка... — его голос сорвался, треснув от боли и надежды. Он говорил с трудом, словно каждое слово стоило ему огромных усилий. — Это правда? Ты... ты действительно...
Мужчина застыл, не в силах двигаться, боясь, что даже самый лёгкий жест разрушит это чудо.
— Пожалуйста, скажи, что я не схожу с ума... что это не просто жестокая игра судьбы.
Он стиснул зубы, и, сглотнув, выпалил, почти не сдерживаясь:
— Потому что если это ложь... я не переживу этого снова. Я... я не выдержу.
В ответ на его отчаянные просьбы не последовали те заветные слова. Нет. Вместо этого её слабая рука, едва двигаясь, потянула его ладонь и осторожно положила на грудь, давая ему ощутить живые удары её сердца. Это было всё, что она могла сделать, чтобы подтвердить реальность, не имея возможности говорить. Она сжала его руку, как бы моля, чтобы он понял.
И в этот момент его мир, казавшийся уже разрушенным, распался и собрался вновь, когда его пальцы встретились с живым пульсированием — быстрым и трепетным. И этого было достаточно для того, кто всегда понимал её без слов. Достаточно, чтобы развеять его ядовитые сомнения.
В следующие секунды его дрожащие объятия крепко сомкнулись вокруг неё, и на губах появилась улыбка, заливаемая слезами. Этот порыв чувств полностью обнажал его уязвимость. В этом прикосновении было всё — и страх, и любовь, и нежность, и радость, и боль. Полная беззащитность перед той, кто, так же, как и он, готова была отдать всё, чтобы быть с ним.