История минувших лет ч.22
Прошёл час.
Но Альма так и не появилась.
Тогда Нэлия снова отправила служанку — и снова впустую. Прошло ещё три невыносимо долгих часа, наполненных замиранием сердца и жгучим ожиданием. Она посылала девушку к сестре ещё и ещё... добрых пять раз. Но каждый раз в ответ была лишь тишина. Пугающее, сводящее с ума чувство.
Альма, раздавленная виной, не могла заставить себя появиться перед Нэлией.
С каждым новым зовом её душа трещала всё сильнее, и когда служанка в очередной раз, почти со слезами, умоляла спуститься хотя бы на минуту, Альма не выдержала — сбежала.
Спряталась в самом далёком, забытом углу крепости, там, где даже звуки стихают.
Её сердце было сломано.
Её дух — раздавлен.
У неё не хватило храбрости даже мелькнуть тенью у покоев той, что по её вине более не ступала по земле.
Но для Нэлии её бегство стало живым кошмаром.
Когда служанка, вернувшись вновь, тихо прошептала, что нигде не смогла найти Альму, эта новость мгновенно обернулась новой пучиной отчаяния.
С каждой минутой в голове Нэлии крепла страшная догадка: отец мог рассказать сестре всю правду. Всю их семейную тайну. А зная Альму...
Нэлия ощущала, как ком в горле от этой мысли перекрывает ей дыхание.
Альма бы пошла на жертву.
Добровольно.
Снова.
Всю свою жизнь она уступала, отступала, молчала.
Всё — ради Нэлии.
И если теперь её молчание — это знак новой, последней жертвы...
Девушка с отчаянием отправила служанку к отцу. Пусть он придёт. Пусть развеет этот ужас. Пусть скажет, что Альма ещё ничего не знает.
Но прошёл час.
Потом второй.
И никто не пришёл.
Ночь опустилась на крепость.
Тёмная, сырая, давящая.
И в этой ночи Нэлия осталась одна.
Совсем одна.
Один на один со страхами, с мыслями, с безжалостными догадками, которые выворачивали её душу наизнанку.
В конце концов, эта пугающая тишина вынесла свой вердикт. Она заставила Нэлию принять не менее страшное решение — единственный тёмный путь, на который она решилась ступить, готовая расплатиться собственной жизнью.
Странным образом это решение принесло ей холодный покой. Даже прежняя сдержанность вернулась к ней, когда она написала ещё одно письмо.
Последнее.
Для Альмы.
Затем, с непреклонной решимостью и чувством долга, она вновь поползла. Пальцы её с болью впивались в пол, оставляя глубокие царапины. Едва добравшись до железных ставней, она с усилием распахнула их. Холодный осенний воздух моментально охватил её горло, и, тяжело выдохнув, она сбросила своё тело вниз, как мешок зерна, на сырую землю.
На руках. Сквозь слякоть, под дождём, она ползла по тяжёлой, липкой земле. Одежда мгновенно промокла и прилипла к телу, как грязная вторая кожа. Руки скользили по грязи, ладони рвались до крови, но она продолжала этот мучительный путь боли.
Каждое движение — пытка.
Каждый вдох — стон.
Но даже так, она продолжала корчиться вперёд, жалкая, как раздавленное насекомое, ползущее к цветущему дереву — туда, где её ждала верная смерть в лице монстра.
Обычному человеку хватило бы десяти минут.
У неё ушёл почти час.
Но она добралась.
Когда она доползла до подножия дерева, воздух стал таким тяжёлым, что дышать было почти невозможно.
Нэлия была измотана до предела. Вся насквозь промокшая, с мокрыми, сбившимися в жгуты волосами, с телом, облепленным тяжёлой, холодной грязью, она казалась куском земли, куском мрака, выдохшейся плотью, что ещё держалась на осколках воли.
Её трясло. Не просто от холода — от начинающейся лихорадки. Каждый вдох отдавался в груди болезненным, рваным кашлем. Губы посинели, кожа была как бумага. А сердце билось слишком часто, как будто уже прощалось.
Но глаза...
Глаза были живыми.
Пылающими.
В них горела одна-единственная, отчаянная, несгибаемая мысль:
Альма... Я не позволю тебе стать жертвой.
— Прошу... — хрип сорвался с пересохшего горла. — Услышь меня... кто бы ты ни был.
Собственный голос казался ей чужим. Слова рассыпались в воздухе, не долетая и до ближайшей ветки. Но она не могла умолкнуть: мольба сама рвалась из груди, как крик, которому не суждено было быть сдержанным.
— Она... она не должна умирать...
Грудь вздрогнула в новом приступе кашля. Тепло выступило в уголках губ — то ли слёзы, то ли кровь. Она уже не чувствовала, где кончается боль, а где начинается холод.
— Она должна жить... должна... прожить долгую жизнь...
Слова слабели, тонули в шуме дождя. Но в самой глубине её существа просьба оставалась кристально ясной:
— Я не прошу величия для своей семьи... — прошептала она. — Не посмею просить о плодородной земле, мне не нужны богатства... Мне не нужно ничего... кроме этого...
Она не ведала, слышит ли её кто-то. Но всё равно говорила — ибо не могла иначе.
— Забери меня... — выдохнула с надрывом. — Меня...
Судорожный вдох. Слёзы хлынули вновь — она захлебнулась ими, едва переводя дыхание.
— Моё никчемное тело, мою бренную душу... всё, что имею... возьми. Я согласна. Забери это. Только...
Она прижалась лбом к холодной, сырой земле. Пальцы, дрожащие и бледные, вцепились в корни дерева, будто пытались удержаться в этом мире хоть на одно мгновение дольше.
— Только оставь её... Пусть у неё будет жизнь... долгая, светлая... пусть даже трудная... лишь бы своя... пожалуйста...
Слёзы текли без конца, теряясь в потоках дождя и грязи. Она уже не различала, где небо, где земля, где она сама — и где кончается её воля.
Это и было её предназначение...
Словно вдруг всё стало предельно ясным. То, что жило в ней с детства, теперь обрело полную и окончательную форму. Она всегда знала, что умрёт рано. Слишком была умна, чтобы не понимать, насколько хрупким было её тело. Слишком часто ощущала, как близко она была к краю.
Она не мечтала о будущем. Не верила, что оно у неё будет. Но теперь поняла — судьба вела её именно к этому моменту.
Её смерть не будет напрасной.
Она уйдёт не потому, что слаба, а потому, что сделала выбор.
И не в страданиях — а с облегчением.
С радостью оттого, что спасла Альму...
Её голос стал совсем тихим — уже не голос, а шёпот, тень, исчезающее дыхание:
— Пусть Альма... пусть её больное сердце не сдастся... пусть оно будет биться до самой старости...
И тогда, как удар предсмертного колокола, как последний стук сердца, прозвучало роковое имя:
— Баал... молю... взамен на мою жизнь... исполню мою волю.
В следующий миг что-то ощутимо изменилось. Казалось, сама ночь затаила дыхание, когда из глубины тьмы, как из разорванного покрова, вышла тень — тёмная, величественная, бесшумная. Она сорвалась с высокой ветви, как сухой лист, и без единого звука опустилась напротив девушки.
Сначала она увидела босые ступни.
Они стояли совсем рядом — белые, безупречно чистые, будто никогда не знали бытия этого мира.
Нэлия приподняла голову с усилием. Глаза медленно поднимались по высокой фигуре — вся в чёрном, словно сама тьма была соткана в ткань и обвила его тело. На широких плечах лежали длинные, чуть завивающиеся чёрные волосы, спускающиеся вдоль его спины.
А затем — лицо.
Девушка замерла.
Его лицо не было чудовищным.
Оно было... почти совершенным. С холодной, безжизненной красотой и бледной кожей, подобной мрамору. И только глаза, ярко-жёлтые, как два осколка чуждого солнца, вонзались в неё, вызывая тревожное ощущение, что они проникают прямо в её душу.
Он смотрел на неё, чуть склонив голову. В этом взгляде не было ни гнева, ни милосердия. Лишь... пустота — такая же, что жила в её отражении.
Нэлия не могла вымолвить ни слова.
Это был не тот, кого она представляла. Перед ней стояло не чудовище. Но и не человек. Что-то иное, необъяснимое. Как тень от солнца: тёмная, но не зловещая. В нём было нечто, что заставляло её оцепенеть, но не от страха, а от неясного чувства, охватившего каждую клеточку её тела.
Между тем Баал, всколыхнутый зовом, пребывал в странном, давно забытом для него состоянии — лёгком, чуждом ему недоумении.
Её слова.
Её мольба.
Именно они стали причиной.
Он слышал немало просьб, множество голосов взывали к нему — кто-то с верой, кто-то в страхе, кто-то с ненавистью. Но все они просили одного: ради власти, ради богатства, ради величия. А причиной всему было лишь жалкое стремление сохранить процветание собственной семьи, которая и сделала их жертвами. Они молили о том, чтобы земля была плодородной, чтобы плоды приносили богатство, чтобы дом оставался величественным.
Но желание этой девушки... было столь же чистым и настоящим, сколь глупым и наивно откровенным.
Чтобы сердце другого человека просто продолжало биться — она была готова пожертвовать собственной жизнью.
Какая бессмыслица.
Какая пустая жертва.
Человеческая жизнь — ничтожна.
Сердце бьётся — затем умолкает.
В том нет ни смысла, ни замысла.
Лишь движение плоти, подчинённое неизбежному.
И всё же эта наивная простота скользнула по нему, как лезвие, случайно задев то, что скрывалось под слоями многолетнего безразличия.
Когда-то там билось сердце, полное чувств.
Теперь — лишь пепел забвения.
Но в этот миг что-то дрогнуло, подобно ветру, пронёсшемуся сквозь покинутые руины, где давным-давно не было ни звука, ни движения, ни жизни. Это колебание ощутимо дало трещину.
Бел не понимал... не мог постичь причины такого поступка. И, в конце концов, сделал то, чего не позволял себе уже много лет.
Он заговорил.
Обратился к смертному созданию — не ради приговора, не ради дара, а ради ответа.
— Кто она? — спросил он медленно, вдруг присев напротив девушки.
Голос его был глубоким, а взгляд таким же проницательным, как и сам вопрос, зазвеневший в воздухе.
— Кто такая эта Альма, за которую ты так отчаянно просишь?
— Сестра... — прошептала Нэлия, удивившись, что вообще смогла подать голос.
Казалось, невидимая сила, исходящая от этого существа, проникала не только в её душу, но и овладевала разумом и телом, заставляя откликнуться.
— Альма... моя старшая сестра.
Баал не изменился в лице. Словно её ответ был для него лишь пустым звуком, не имеющим ни веса, ни смысла. Он продолжал изучать её бездонным, чуждым взглядом, в котором начинало сгущаться нечто тяжелое, почти ощутимое.
Немое, плотное непонимание.
— Всего лишь сестра, — наконец произнёс он, разглядывая девушку так, словно изучал редкий, непонятный изъян в привычной картине мира. — Лишь одна жизнь... одна кровь среди прочих. Разве кровные узы делают её особенной?
Он замолчал на мгновение, всё ещё пытаясь осмыслить непостижимое.
— Почему... Почему для тебя её ничем не примечательная душа стоит выше твоей собственной жизни? Скажи мне... в чём причина?
Повисла тишина, нарушаемая лишь глухим постукиванием дождя. Она тянулась до тех пор, пока Нэлия едва слышно не выдохнула. С её побледневших уст сорвалась горькая правда, которую она так долго хранила в себе:
— Потому что... я никогда не была достойна всего, что она для меня делала.
Когда её внутренняя рана раскрылась миру, девушка ощутила облегчение, словно с неё сняли тяжёлую, изнуряющую ношу, долгие годы давившую на сердце. Душа, освобождённая от груза вины, взмыла ввысь, обретая невиданную прежде лёгкость. Но тело, истощённое до предела, всё глубже погружалось в неотвратимый сон смерти.
Тьма всё плотнее заволакивала её слабые веки, а мир вокруг расплывался, исчезая в бездне. Почти бессознательно, последним порывом, её рука потянулась к существу, цепляясь за его одежду — за последнее, что ещё связывало Нэлию с жизнью.
— Поэтому... — едва слышный шёпот вырвался из её горла. — Умоляю... позволь мне хоть раз стать той, кто жертвует... Позволь мне отплатить Альме. Молю... исполни моё желание, пока не поздно.
Баал молча опустил взгляд на её руку, слабо сжавшую край его одежды.
Её пальцы дрожали, как и она сама — угасающая, подобно затухающей искре, готовой вот-вот исчезнуть.
Он даже не заметил, как изменился его взгляд. Больше не стеклянный, не холодный, не чуждый миру — ныне в его очах дрогнуло нечто живое.
Что-то неотступно щемящее и пугающе незнакомое.
Бел смотрел на неё, и впервые за томные века не смог найти в себе привычного равнодушия.
Тишина между ними натянулась, словно последний вздох перед падением.
А затем... он медленно взмахнул рукой.
Из тени дерева вспорхнула голубая птица. Описав плавную дугу в воздухе, она мягко опустилась рядом, наполняя пространство тихой, печальной песней.
И в этом незримом жесте заключался его несказанный ответ.
Баал не просто последовал её воле.
Он принимал её жертву.
В следующий миг ослепительный, ярко-жёлтый свет окутал тело девушки — тёплый, ласковый, как утешающие объятия, вбирающие в себя всю её боль.
Сознание медленно таяло, ускользало... звуки один за другим исчезали в пустоте, оставляя только один — чистый, тонкий, печальный... как сама тоска.
И тогда Нэлия узнала её.
Эту песню.
Этот голос.
Это была Лакрима.
Она пела для неё — тихо и нежно.
Как благословение её освобождения.
Как символ её спасения.
По щеке Нэлии скатилась слеза — крупная, светлая, как последний отблеск далёкой звезды, затерявшийся в бескрайности вечности.
И, едва шевельнув губами, она беззвучно прошептала:
— Спасибо тебе... Лакрима. Теперь я, как и ты... свободна.
На её губах родилась невесомая, почти незаметная улыбка.
Улыбка, которая осталась с ней навсегда...
И в этот миг на полотне судьбы появилась новая нить.
Нить, что начала ткать иного будущего.
Будущее, где воля Нэлии пустит крепкие, глубокие корни.
Будущее, в котором потомки семьи Лилин больше не будут отданы в жертву.
Будущее, где Альма, прожив долгую жизнь, станет первой Главой, которая отвернётся от силы Баала.
Будущее, что началось с гнусного греха и завершилось чистой любовью...
Примечания: