История минувших лет ч.21
Тишина в комнате стояла густая, вязкая, будто воздух сам не решался двигаться. Где-то за ставнями шумел дождь. Осень барабанила по крыше, хлестала стены ветром, уносила с деревьев последние листья — но сюда не доходило ни одного звука. Всё было отрезано. Застывшее, чужое. Будто этот угол дома давно выпал из времени.
Нэлия лежала на постели. Тихо. Неподвижно. Словно не живой человек, а смутное воспоминание о нём. Бледная, истончённая, едва уловимая, как эхо забытой жизни. Лицо было безмолвным, а взгляд пустым. Сначала она смотрела в потолок, а потом медленно, будто преодолевая невидимую тяжесть, перевела глаза на окно. Вернее — на ставни, что уже несколько недель оставались плотно закрыты.
Железные, глухие, запертые с обеих сторон. Они скрывали от неё другой мир. Слишком далёкий. Слишком недосягаемый. И чем дольше она смотрела на них, тем яснее становилось: ставни стали её отражением.
Олицетворением.
Её началом.
Её концом.
Её судьбы — закрытой, обречённой, навсегда отрезанной от мира.
Она не шелохнулась, когда рядом раздался приглушённый голос. Очередной лекарь — четвёртый или, быть может, уже пятый за этот месяц. Нэлия даже не считала. Этот прибыл сегодня утром, по личному приказу отца. Кажется, из самой столицы Эрхана. А может, и дальше.
С тех пор, как она очнулась, отец приводил их одного за другим. Все были уверены, что смогут что-то изменить. И все уходили с одними и теми же словами.
Этот — не стал исключением.
— Её случай... кхм... крайне тяжёлый, — пробормотал он, снова надавив на её бледную ступню. — Ткани не отвечают. Связь нарушена. Тут уже ничего не поделаешь. Простите... но любой лекарь будет бессилен. Вам остаётся лишь принять то, что есть.
— Принять?.. — глухо переспросил мужчина, будто не расслышал. Потом резко обернулся, лицо его перекосило. — Ты смеешь говорить мне об этом? Ты — пустозвон, как и те до тебя! Шарлатан, прячущийся за словами! Прочь с глаз моих!
Лекарь молча склонился, собрал инструменты и быстро удалился. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.
Отец остался. Стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Потом медленно опустился на край кровати. Его руки дрожали.
Нэлия, всё это время не отрывавшая взгляда от ставен, лишь теперь медленно перевела глаза на отца. В нём было всё: злость, упрямство, горечь, нежелание смириться. Он всё ещё надеялся. Цеплялся за то, чего уже не было. За то, чего нельзя было вернуть.
Он не мог отпустить.
А она — уже отпустила.
— Долго ли вы намерены продолжать это? — голос Нэлии прозвучал внезапно. Хриплый от долгого молчания, но ровный, почти безжизненный.
Отец поднял на неё сощуренный взгляд.
— Продолжать что?
— Терзать себя надеждами, коим давно нет места, — ответила она всё так же спокойно. Но в этом спокойствии было нечто пугающее. Слишком пустое. — Вам следовало бы взглянуть правде в лицо.
— Ты полагаешь, мне следует сдаться?! — резко возразил он. В голосе звенела несдержанная ярость, но под ней уже слышалась паника. — Ты хоть представляешь... чем обернётся это решение? Нет. Ни ты, ни кто-либо иной не способен постичь, какую цену нам придётся за это заплатить!
— Такова, видимо, воля свыше, — тихо отозвалась она. На её губах мелькнула едва заметная, почти мрачная тень улыбки. — Никто не властен изменить начертанное.
Пора, отец, отпустить то, что уже утрачено. Не только ради себя — но и ради государства Лилин. И его жителей.
Отец, казалось, хотел возразить, но лишь сжал челюсть. Плечи его едва заметно дрожали. Всё внутри было натянуто до предела: он знал слишком многое, держал в своих руках силу и знания, унаследованные от предков. И он не мог... не имел права позволить этому быть утрачено.
Между ними снова повисла тишина — мрачная, напряжённая.
А потом, едва слышно, почти отстранённо, Нэлия спросила:
— Почему она не приходит?
Он не ответил сразу. Лицо его вытянулось, черты заострились. Когда он наконец заговорил, голос прозвучал глухо, как будто он не говорил, а с трудом выплёвывал каждое слово:
— Ты всё ещё думаешь о ней? — в его тоне сквозила ярость. — После всего, что она с тобой сотворила?!
— Просто скажите, — так же спокойно произнесла она, и всё же в этом спокойствии пряталась глухая боль. — Вы вновь запретили ей приходить?
Мужчина резко встрепенулся, точно злоба сдавила ему горло.
— Нет. Ничего я не запрещал этой мерзавке, — прошипел он.
Затем замолчал, но почти сразу сорвался:
— Бесполезное создание... — выдохнул он, больше себе, но достаточно громко. — С самого её детства всё шло не так. Всё — наперекор. Будто бы родилась лишь затем, чтобы испытывать моё терпение.
Отец начал расхаживать по комнате — коротко, рвано, будто сам не в силах выдержать тот гнев, что бурлил внутри.
— Единственное, чего я от неё ожидал, — это чтобы она не мешала. Чтобы не позорила род. Чтобы тихо и смиренно дожила до того момента, когда, наконец, могла бы стать полезной.
Он остановился, тяжело дыша. Грудь судорожно вздымалась от ярости.
— Но нет! Даже это оказалось для неё слишком! — выкрикнул он. — Она... она будто знала. Будто заранее всё понимала. И нарочно... нарочно всё разрушила! С тобой, с твоей судьбой... со всем, что я... что я для вас...
Мужчина осёкся. Пошатнулся. Глаза затуманились — не от слёз, а как будто что-то внутри окончательно надломилось.
— Я не позволю... — прохрипел он. — Не позволю ей всё отнять. Не позволю этой дряни стереть то, что строилось веками. Я не...
Он резко оборвал себя.
А потом — вспыхнул, точно его пронзила молния:
— Да лучше бы это она стала калекой, а не ты! Лучше бы она стала разбитой, немощной, беспомощной...
Он задыхался — не то от ненависти, не то от собственного яда, обрушенного на старшую дочь.
— Тогда я хотя бы смог бы её удержать. Принудить к смирению. Возможно, тогда она хотя бы стала бы хоть немного полезной.
Тишина.
Он замер, уставившись в пустоту. Губы еле шевелились:
— Полезной... хоть немного... хоть раз в жизни...
Отец выпрямился. И в тот миг его лицо исказилось. В нём вспыхнуло нечто пугающее. Ликование — искажённое и чуждое.
— Точно... Полезной, — прошептал он.
И вдруг рассмеялся — тихо, надломленно, с восторгом, от которого стынет кровь.
Мужчина обернулся к Нэлии. Его взгляд был болезненно ясным — до жути живым.
— Она всё ещё может быть полезной.
— Отец?.. — голос девушки дрогнул.
Его странное, отчасти безумное поведение пробудило в ней мурашки, пробежавшие по коже.
— Что вы...
— Альма, — сказал он, ступая вперёд. — Только она. Только она ещё способна всё исправить! Как же я не постиг этого прежде?
Он будто застыл, охваченный внезапным озарением. В глазах его вспыхнула тёмная, жуткая искра.
— Она ведь для сего и явилась на свет! Её жизнь... её предназначение — быть принесённой в жертву. Во имя тебя! Так было решено с самого начала. Так и должно свершиться.
Мужчина резко опустился к её постели и сжал её руку.
— Нэлия, дитя моё... ты вновь станешь на ноги, — прошептал он, и улыбка его растянулась до болезненного, пугающего выражения. — Слышишь? Ты станешь Главой! Всё это станет твоим. Ты поведёшь наш род вперёд — как и должно быть!
Дочь отпрянула, сжалась в себе, вцепившись в покрывало. Сердце грохотало в ушах, дыхание сбивалось. Что-то в его голосе звучало чуждо и тревожно. Отец говорил так, будто вовсе перестал ощущать грань между реальностью и наваждением.
— Отец... вы... вам надобно остановиться, — выдохнула она, подавив дрожь. — Вы изрекаете... странные речи...
Но он, казалось, и не слышал её.
— Это должно было случиться позже! — перебил он, резко. — Но Судьба сама подталкивает нас. Мы более не в силах медлить. Мы должны... обязаны принести Альму в жертву! Ради тебя! Ради твоего спасения. Ради всего, что воздвигли наши предки!
Он говорил с убеждённостью безумца.
Слова звучали слишком ясно.
Слишком уверенно.
Нэлия побледнела. Горло сжалось, как удавка.
— Что вы... — прошептала она, вглядываясь в его лицо. — Жертву?.. Альму?.. Вы... вы всерьёз намерены что-то сотворить с ней?
Отец не ответил. Он будто уже находился где-то далеко, захваченный потоком собственных мыслей и настигающих откровений. Он продолжал говорить — всё стремительнее, всё запальчивее, всё страшнее.
И вскоре с его уст полилась ужасная правда — правда, что должна была быть открыта преемнице лишь тогда, когда она бы встала во главе рода. Тайна, что передавалась из уст в уста, от Главы к Главе.
Он говорил о Баале. О древнем ритуале. О традиции, в коей одна из дочерей неизменно приносилась в жертву — ради благополучия семьи, ради сохранения силы, власти и процветания.
Об удаче, что не была случайной.
О земле, напитанной кровью.
О величии, возведённом на смерти.
С каждым его словом ужас всё глубже пронизывал её грудь. И чем дольше он говорил, тем яснее становилось: это был не просто бред безумца. Это была истина. Пугающая, отвратительная истина, скрывавшаяся за иллюзией великой семьи Лилин.
Все те века, что она считала наследием гордости и силы, теперь обнажались, как пустая оболочка, внутри которой скрывалась лишь гниль.
В её сознании всплывали страницы семейных книг, старые летописи, архивы. Там действительно были дочери, умершие в каждом поколении. Почти всегда от неизлечимой лихорадки, от внезапной болезни, от враждебного недуга...
Казавшиеся случайностями, совпадениями.
Но теперь всё это выглядело как кошмар, который она не могла отвергнуть.
Словно невидимая нить соединяла судьбы этих бедных девушек, отданных безымянной тьме — ради семьи, ради власти, ради кого-то другого.
И теперь её собственный отец, тот, кто должен был быть для них опорой и щитом, говорил об этом с каким-то жутким благоговением, как о святой обязанности.
Говорил о её сестре — как о спасении.
Как о жертве.
Как о разменной монете.
А ей предстояло стать той, ради кого...
Нэлия почувствовала, как мир вокруг начинает расплываться. Перед глазами всё плывло, а разум гудел от того мрака, который она узнала. Тягучая дурнота охватила её, как тяжёлый груз, и она едва удерживалась на плаву. Холодный пот на лбу был единственным свидетельством того, что она всё ещё здесь, в этом кошмаре.
Её рот иссушался от нервного дыхания, а грудь сжимала невыносимая тяжесть, давящая на сердце. Каждый новый вздох давался всё труднее, и с каждым моментом её голова становилась всё более пустой, погружаясь в хаотичный вихрь.
Слова отца были подобны камням, разрушающим её внутренний мир, как неотвратимый груз, от которого невозможно было избавиться.
И вот он снова заговорил. Но уже не с такой безумной страстью, а с какой-то мнимой решимостью, словно окончательно утвердился в своём намерении.
— Если Баал услышит... если мы попросим вернуть тебе силу в ногах... он может сделать это... принять её. Взамен.
Она хотела что-то сказать, крикнуть, остановить его, но не могла. Застыла, ощущая, как ужас сковывает её тело.
Её взгляд метнулся к нему, в поисках хотя бы малейших признаков человека в этом... чудовище, которым он стал. Но его лицо оставалось бесстрастным, наполненным лишь тихой уверенностью.
Он уже принял решение.
Он знал, что делать.
Её сердце сжалось, как сжатая в кулак рука. Она вновь попыталась крикнуть, сорваться с места, остановить его, но её тело не слушалось.
Она ничего не могла сделать.
Даже её голос исчез, поглощённый бездной отчаяния, сжимающей её душу. Она могла лишь молча смотреть, как он, не оглянувшись, покидает комнату, готовый исполнить свою гнусную волю.
Со щелчком двери чувства достигли предела и вырвались наружу. Слёзы хлынули без остановки, а неистовая дрожь сотрясала её тело. Страх, словно рой игл, впивался в грудь, пронзая сердце с каждым вдохом.
Альма была в опасности.
Она должна была что-то сделать.
Эта мысль звенела в голове, как тревожный колокол, не давая покоя.
Ощущение беспомощности сжимало её, но паника, разгорающаяся в груди, толкала к действию. Она не могла оставаться в стороне, когда сестре грозила такая участь. Это осознание будто прорвало последний заслон внутри — и что-то в ней сдвинулось.
Нэлия попыталась пошевелиться. Тело отозвалось слабостью и тупой болью. Ноги, тяжёлые и чужие, словно больше не принадлежали ей, оставались безжизненными. Каждое движение давалось с трудом, будто она пробиралась сквозь вязкую трясину.
Они были бесполезны.
Они делали её бесполезной.
В отчаянной попытке найти хоть какое-то решение, её взгляд метнулся по комнате — и замер на письменном столе. Ещё месяц назад она каждый день сидела за ним, писала, училась... А теперь там остались лишь мёртвые, забытые предметы. Перо и бумага стояли, как тени прежней жизни.
И вдруг она поняла — это был единственный выход. Единственное, что она могла сейчас сделать.
Но чтобы дотянуться до них, ей всё равно нужно было сдвинуться с места.
Тело не поддавалось. Руки дрожали, но она изо всех сил подтянулась к краю кровати. Ухватилась за опору, придвинулась ближе, ещё... и, не в силах иначе, позволила себе соскользнуть вниз. С глухим ударом она рухнула на пол. Боль вспыхнула острой волной, но Нэлия сжала зубы — и поползла вперёд, не позволяя себе остановиться.
На руках и животе, из последних сил передвигаясь, она медленно ползла к столу. Каждое движение отзывалось болью, но она не позволяла себе ни передышки, ни слабости — не смела.
Наконец, добравшись, она протянула руку, чтобы достать перо, но, не сумев дотянуться, яростно дёрнула стол. Всё посыпалось на пол. Она вырвала страницу из книги, схватила перо, окунула его в лужу чернил и, дрожащей рукой, начала писать:
«Альма, умоляю, приди. Мне нужно с тобой поговорить. Это крайне важно. Очень срочно!»
Её пальцы дрожали всё сильнее, с лица катились капли пота. В полусознании она едва смогла сложить лист, придавая ему хоть какую-то форму.
В этот момент дверь распахнулась. В комнату вошла служанка — и замерла в ужасе от увиденного. Но Нэлия не дала ей и секунды на вопросы: протянула записку, сжимая её из последних сил. Лицо её было искажено болью, но в глазах горела решимость.
— Найди Альму. Немедленно. Передай ей это. Пусть прочтёт.
Служанка, потрясённая, молча кивнула и, забрав записку, выбежала прочь, не до конца понимая, что происходит.
А Нэлия осталась на полу. Одна. Сжимая в пальцах только хрупкую надежду, что сестра успеет получить её послание вовремя...