История минувших лет ч.20
Комната словно дышала мрачной тревогой.
Нэлия лежала на широкой постели, окутанная белыми простынями, которые быстро пропитывались алой кровью. Вокруг неё суетились лекари: один аккуратно осматривал раны, другой прикладывал к лицу влажную ткань, третий шептал сдержанные указания. Служанки беспрестанно вбегали и выбегали, неся тяжёлые бадьи с водой и свёртки чистых повязок. Каждое их движение было поспешным, торопливым, будто время ускользало сквозь пальцы.
Альма стояла в стороне, с замиранием сердца наблюдая за происходящим. Её всё ещё трясло. От ужаса, что впился в тело, от страха, разъедающего душу. Руки были сжаты в мольбе и прижаты к лицу, а взгляд прикован к неподвижной фигуре сестры. Глаза Нэлии были закрыты, дыхание — едва уловимо, и Альма боялась.
До смерти.
Боялась, что она их больше никогда не откроет.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем один из лекарей медленно выпрямился. Усталый выдох сорвался с его губ, а взгляд скользнул к Альме. Она напряглась, ожидая слов, но не успел он и рта открыть, как двери с грохотом распахнулись.
На пороге стоял отец.
Лицо бледное, измождённое, под глазами — тяжёлые тени. Он страдал от мигрени, и это было видно: каждый шаг давался ему с усилием, будто он шёл сквозь боль. Но, несмотря на это, стоял он уверенно. Внешне его осанка не выдавала слабости, но тревога в глазах была неоспоримой.
Это была тревога человека, чьи тщательно выстроенные планы оказались под угрозой.
Он заметил Нэлию — и замер. Его глаза расширились. Он резко пошёл вперёд и, встав у изножья постели, сдавленно воскликнул:
— Нет... Нет... Нет!
Крик был полон отчаяния, но не отцовского. Это был крик человека, который осознал: вся выстроенная им картина будущего рушится на глазах.
Его план.
Его власть.
Его выбор.
Позади послышался тихий всхлип — еле слышный, сдавленный.
Мужчина обернулся на звук.
Его взгляд наткнулся на Альму — и в ту же секунду лицо исказилось. На нём проступила тень. Мрачная, зловещая. Полная ненависти.
— Это... ты... — прошипел он, поняв всё без объяснений.
Рука резко взметнулась. Громкий щелчок рассёк воздух. Потом ещё один. И ещё. Каждый удар был тяжелее предыдущего. Будто он хотел не просто причинить боль, а наказать, стереть, уничтожить.
— Дрянная девка! — прошипел отец сквозь зубы. — Это всё ты! Ты!
Альма не сопротивлялась. Она стояла, как под ударами штормового ветра, сжимая губы. Слёзы текли по лицу — не из-за боли, не из-за пульсирующих щёк и разбитой губы, а из-за слов.
Из-за осознания.
Из-за собственной вины.
— Простите... — прошептала она, едва слышно.
— Замолчи! — рявкнул он. — Даже не смей просить прощения!
Он схватил её за плечи, грубо развернул и почти прижал лицом к сестре.
— Смотри. Смотри, что ты наделала!
Альма всхлипнула ещё громче и попыталась дотянуться до Нэлии, но отец с силой отшвырнул её прочь.
— Вот почему я говорил ей держаться от тебя подальше! — заорал он. — Я знал! Знал, что ты всё испортишь!
Альма согнулась, судорожно хватая ртом воздух. Её душа словно выворачивалась наизнанку.
— Нэлия... Мне правда... очень жаль...
— Убирайся! Вон отсюда! — вновь рявкнул он.
— Нет... Прошу... отец... — её голос сорвался. — Позвольте мне остаться... хотя бы пока она не очнётся...
Мужчина молча шагнул ближе. Его лицо застыло в холодной суровости, в глазах вспыхнул ледяной огонь. Он наклонился, схватил её за подбородок, заставив поднять голову и встретиться с его взглядом.
— Разве ты ещё не поняла? — произнёс он тихо, почти шепотом, но в этих словах было больше яда, чем в крике. — Твоё присутствие — проклятье для неё.
Отец резко оттолкнул дочь — как нечто ненужное, как грязь, прилипшую к сапогу. Он схватился за голову, сморщившись от резкой боли. Мигрень усиливалась с каждым звуком, с каждым взглядом, брошенным на Альму. Голова гудела, будто внутри яростно бил молот.
— Глава... — осторожно вмешался один из лекарей. — Думаю, вам стоит выслушать.
Мужчина медленно выдохнул, но пальцы продолжали стискивать висок.
— Говори, — его голос был хриплым, натянутым, как струна. — Скажи... что с ней? Она ведь поправится?
Лекарь медленно покачал головой.
— Её состояние весьма плачевное. Мы не можем предсказать исход. У неё сильный жар. Если она переживёт эту ночь — это уже будет чудо. Но...
Он на мгновение замолчал, затем нехотя добавил:
— Её ноги... сломаны. Сильно. Мы не уверены, сможет ли она когда-либо снова ходить.
Повисла тишина.
Альма застыла. Казалось, перестала дышать. Мир вокруг будто провалился в пустоту — остались только слова, которые эхом разнеслись в её сознании.
Сломаны.
Не сможет ходить.
Её затрясло. Мелкая дрожь быстро переросла в неконтролируемую судорогу. Колени подкосились, и она рухнула на пол, тяжело опираясь руками.
— Не может быть... — прошептала она, сдавленно, почти беззвучно.
Отец не шевелился. Смотрел в одну точку, будто не слышал ничего. А может — слишком многое. На лице появлялось не горе. Нет. А тошнотворное, пронзительное отчаяние. Отчаяние человека, чьи амбиции в одно мгновение обернулись пеплом.
— Как... — пробормотал он, сделав шаг вперёд. — Как же так?.. Если она не сможет ходить...
Он побледнел, взгляд метался. Лоб вспотел, а губы дрожали.
— Как она теперь может стать Главой?
Он словно задавал эти вопросы не другим, а себе — глухо, в панике, в неверии. И каждое слово, каждый вывод пугал его всё сильнее.
— Что же теперь делать?.. Что же нам теперь делать?! — он начал метаться по комнате, хватаясь за голову, словно пытаясь вытрясти из неё хоть какую-то мысль, хоть одно решение. — Всё пропало... всё... Мы не готовы к этому...
Альма подняла голову. Медленно, с усилием. Её лицо было белым, как полотно. В глазах стояли слёзы и ярость.
— Вы... — её голос дрожал, но звучал твёрдо. — Вы сейчас думаете о Главе? Только это вас волнует?
Отец остановился и перевёл на неё взгляд.
В этот миг Альма вскрикнула — с таким надрывом, будто что-то внутри неё оборвалось.
— Да как вы вообще можете звать себя отцом?! Как?!
Он шагнул к ней. Быстро. Резко. Альма отшатнулась, но не отвернулась. Губы её дрожали не от страха, а от чего-то другого.
От ярости.
От боли.
От разочарования.
От него.
От отца.
Мужчина схватил её за грудки, притянул к себе так близко, что брызги слюны ударяли ей в лицо.
— Ты... ты ничего не понимаешь! — прорычал он, захлёбываясь яростью. — Ты даже не представляешь, что натворила! Ты погубила не только свою сестру... Ты погубила всех нас!
Он кричал, срывая голос. Лицо искажалось не только от гнева, но и от боли. Резко скривившись, он закатил глаза, и, не выпуская Альму, потерял равновесие.
С глухим стоном рухнул на пол.
— Глава! — закричал один из лекарей. В комнате раздался топот, несколько человек бросились к нему. — Осторожно! Быстро! Помогите!
Они окружили его, пытались привести в чувство, что-то говорили, суетились. Но Альма не слышала. Не смотрела. Она будто утонула в собственной тишине.
Её взгляд вновь упал на Нэлию.
Та лежала по-прежнему неподвижно, как тень самой себя, полупрозрачная, ускользающая.
Альма сделала шаг ближе.
Потом ещё.
Она потянулась к сестре, но вдруг застыла. Только сейчас заметила, что её ладони были покрыты засохшей кровью.
Кровью сестры.
На её руках.
На её вине.
Она смотрела на пальцы, как на чужие. Эти руки не спасли. Они отпустили. Сломали. Ранили. Уничтожили.
Разве теперь они имеют право коснуться той, кого погубили?
Нет.
Всё внутри трещало, будто душа рвалась из тесной оболочки. Мысли путались, мир искажался, как в горячке. Она больше ничего не слышала, только пульс в висках.
Только вину.
Нервы дрогнули. Дыхание сбилось. Альма судорожно глотала воздух, а потом заскулила, глухо, по-звериному, как раненое, загнанное животное.
Она сжала ладони в кулаки и начала яростно колотить ими себя — по груди, по вискам, по телу. Удары были беспорядочны, слепы, словно тело само пыталось вытолкнуть боль наружу.
Как будто можно было выбить вину.
Как будто можно было наказать себя сильнее, чем уже делала это совесть.
Но синяки не помогали.
Они были слишком слабы.
Слишком поверхностны.
А боль жила глубже.
И ничто не могло её заглушить...
Эта ночь стала для Альмы нескончаемым кошмаром.
Лекари поочерёдно подходили к ложу Нэлии, меняли влажные компрессы, пытались сбить жар, который не отступал. Он будто впился в её тело, как лихорадочный демон, решивший не отпускать свою жертву.
Альма не отходила. Не смела. Она сидела чуть поодаль, почти не двигаясь, сжатые в дрожащую молитву руки покоились у груди. Её губы едва заметно шевелились, беззвучно, раз за разом, повторяя одно и то же:
«Господи, молю Тебя. Пусть она очнётся. Дай мне хотя бы один шанс. Один шанс всё исправить. Позволь мне вымолить прощение...»
Минуты тянулись, словно вязкая смола. Они переползали одна в другую, превращаясь в часы, наполненные тишиной, тревогой и нескончаемым ожиданием.
Нэлия не открывала глаз. Лишь иногда, почти незаметно, стонала, и каждый такой звук резал Альму по живому. Сердце сжималось, как в тисках. Бессилие медленно превращалось в отчаяние.
Когда первые лучи рассвета нащупали щели между плотными шторами, Альма всё ещё была на том же месте. Она не сомкнула глаз ни на мгновение. Не могла.
Сидя у изножья кровати, она опиралась локтями о край постели, спрятав лицо в ладонях. Плечи подрагивали, будто тело больше не справлялось с тем, что творилось внутри. Страх, боль и вина — всё вырывалось из-под контроля.
И в этот миг веки Нэлии дрогнули.
С усилием, будто пробиваясь сквозь вязкую темноту, она приоткрыла глаза. Всё перед ней плыло, мир расплывался, как сквозь воду. Голова гудела, виски сдавило тугим обручем. Тело не слушалось, словно налилось свинцом. Во рту стояла мучительная сухость, потрескавшиеся губы жгло остатками жара.
Сознание возвращалось медленно, обрывками.
Первое, что она увидела сквозь мутную пелену, было лицо сестры, почти полностью скрытое в ладонях.
— ...Альма... — хрипло выдохнула она, еле слышно, будто даже это слово было слишком тяжёлым.
Альма вздрогнула. Замерла.
Затем, словно не веря своим ушам, медленно подняла голову. Широко раскрытые глаза встретились с полубессознательным, осоловелым взглядом Нэлии.
В этот момент всё внутри Альмы сжалось — от облегчения и невыносимой благодарности судьбе, что её сестра, наконец, вернулась.
Слабая, едва заметная улыбка мелькнула на её губах, но тут же исчезла, утонув в новой волне слёз.
— Сестра... ты очнулась?.. Ты... наконец-то...
Она всхлипнула, не пытаясь больше сдержать себя. Слёзы без остановки катились по щекам, выпуская все чувства наружу.
Нэлия, всё ещё едва соображая, была крайне озадачена таким видом сестры. Сколько она её знала, та никогда даже слезу не пускала, а тут — ревёт. Она слегка нахмурилась и тихо, непонимающе спросила:
— Что... с тобой?.. Почему ты... плачешь?
Альма сглотнула, но проигнорировала вопрос.
— Скажи, как ты себя чувствуешь? Тебе больно? Где болит?
Нэлия моргнула, пытаясь понять, что её спрашивают, и слабо ответила:
— Голова... гудит. И... пить хочу.
— Воды! Точно, воды! — старшая вскочила с места. — Сейчас, я принесу.
Она схватила кувшин, налила воды в чашу и вернулась к кровати. Поднося чашу, тихо сказала:
— Только не пытайся вставать, хорошо? Твои ноги... ты, наверное, не помнишь, но...
— Ноги? — переспросила Нэлия, хмурясь и будто что-то пытаясь вспомнить. — А что с ними не так?
Альма замялась, опустив взгляд. Её голос потускнел, а губы заметно дрогнули:
— Твои ноги... они сильно повреждены. Лекари не уверены, что ты сможешь снова...
— Повреждены? — переспросила младшая, но её голос уже звучал не с удивлением, а с растерянностью. — Ты, наверное, что-то не так поняла. Как они могут быть повреждены, если я вообще не чувствую боли?
Она медленно попыталась приподняться, опираясь на постель, словно решив опровергнуть всё услышанное, но в следующую секунду замерла. Её глаза расширились, взгляд зафиксировался на ногах.
Лицо побледнело, а затем, лишившись всякого цвета, стало неестественно серым.
— Альма... — голос сорвался. — Я... я...
Сестра в панике рванулась ближе, её сердце бешено колотилось:
— Не двигайся! Тебе больно?! Скажи, я позову лекаря! Всё будет хорошо!
Но Нэлия не реагировала. Глаза её, полные ужаса, продолжали быть прикованы к ногам. Она как будто не могла поверить в то, что происходило с её телом. Взгляд был пустым, словно пыталась осознать, что именно с ней не так.
— Я... Мои ноги... Я... — слова едва сорвались с губ, дрожащие, неполные.
Лицо Нэлии исказилось от шока, в глазах застыл страх.
Альма, не выдержав, вскрикнула:
— Лекаря! Срочно!
В дверь сразу вошли несколько лекарей, быстро окружив Нэлию, но она их не замечала. Вся её концентрация была на ногах, её взгляд был сосредоточен на них, и она, не в силах поверить в происходящее, снова попыталась шевельнуть ими, но ответной реакции не последовало.
— Мои ноги... с ними что-то не так... — голос Нэлии сорвался, её слова звучали, как ужасное открытие.
Она повернулась к Альме, а лицо её стало ещё более бледным, глаза наполнились не только страхом, но и глубокой растерянностью.
— Почему я не чувствую своих ног, сестра? — спросила она с таким отчаянием, что Альма почувствовала, как эти слова резанули ей сердце.
И в этот миг время замерло.
Их взгляды встретились, в них застыл шок: немой, болезненный. Всё вокруг будто исчезло, растворилось в тишине. В груди у Альмы стало пусто и холодно, а воздух вдруг сделался невыносимо тяжёлым.
Её губы едва дрогнули. Она хотела что-то сказать — хоть что-то. Обещать, что всё будет хорошо, что они справятся, всё переживут. Но слова так и не сорвались.
В горле встал тугой, глухой ком, будто само её тело отказывалось лгать — даже ради призрачной надежды.
И этот ком... словно шепнул ей правду, от которой она всё это время пыталась бежать:
У неё больше нет права на утешение.
Нет права на обещания.
Нет права на искупление.
Потому что всё, что разрушено — разрушила она.
Глупая, наивная... Она верила, что стоит Нэлии просто очнуться — и у неё появится шанс всё исправить.
Но теперь, глядя в глаза сестры, в которых плескался страх и непонимание, Альма впервые по-настоящему поняла, что уже ничего не вернуть.
Ничто больше не будет прежним.
И ни одно слово не сможет спасти ту, чью жизнь она разрушила...