Пение канарейки (редактируется)

Свечи мерцали, отбрасывая тёплый, дрожащий свет на стены. Комната Нэлии была небольшая, но уютная: полки, уставленные книгами, тяжёлые шторы, скрывавшие её маленький мир от остального дома. В этом полумраке, за закрытыми дверями, две сестры крали у судьбы драгоценные минуты, которые принадлежали только им.

Нэлия сидела в углу дивана, подтянув ноги под себя и аккуратно держа в руках раскрытую книгу. Страницы были исписаны ровными строчками, заполненными сведениями о торговле, союзах и соглашениях с купцами Эрхана. Она читала вслух — ровным, размеренным голосом, будто речь шла о чём-то естественном и само собой разумеющемся.

Рядом, с явным раздражением на лице, сидела Альма. Она давно уже перестала делать вид, что слушает, и, облокотившись на руку, бездумно водила пальцем по вышивке на подоле платья.

— «...торговые пути с Эрханом были закреплены соглашением, что позволило...»

— Хватит, — простонала старшая, запрокинув голову назад. — Я больше не вынесу этого!

Нэлия даже не взглянула на неё и спокойно перевернула страницу.

— «...что позволило значительно укрепить влияние семьи...»

Альма сжала угол пледа и резко дёрнула его на себя.

— Нэлия! — воскликнула она с мольбой в голосе.

Младшая недовольно отложила книгу в сторону, но не спешила поднимать взгляд.

— Ты должна это знать, — твёрдо сказала она.

— Разумеется, должна, — с лёгкой насмешкой пробормотала Альма. — Если, конечно, я собираюсь выйти замуж за торговца, чтобы укрепить положение семьи, родить ему двух дочерей, обзавестись тремя внучками и до конца дней думать лишь о благополучии великой семьи Лилин.

Она фыркнула, будто сама мысль о таком будущем казалась ей смешной и невозможной.

— Альма...

— Нет, всё, хватит.

Прежде чем Нэлия успела возразить, Альма с капризным упорством завалилась на спину, вытянула ноги на диване и, не спрашивая, устроилась удобнее, положив голову ей на колени.

— Я больше не слушаю, — объявила она и упрямо закрыла глаза.

Нэлия раздражённо выдохнула.

— Ты ведёшь себя как ребёнок.

— Вот и хорошо, — пробормотала Альма.

Несколько мгновений в комнате царила тишина. Свечи потрескивали, за окном доносились приглушённые звуки ночи.

Альма чуть приоткрыла один глаз, искоса посмотрела на сестру.

— Раз уж ты всё равно закрыла книгу... может, расскажешь что-нибудь поинтереснее?

Нэлия сдержанно дёрнула уголками губ.

— Про Лакриму?

Альма застонала, прикрыв лицо рукой.

— Опять?

— Это прекрасная история.

— Это глупая история. Самая ужасная сказка, которую я слышала.

— Это легенда, — поправила Нэлия с небольшим упрёком в голосе и слегка осуждающим выражением лица.

Альма тяжело вздохнула, но даже не пыталась подняться.

— Ладно, давай уже. Всё равно ты не успокоишься, пока не расскажешь.

Глаза Нэлии вспыхнули лёгким довольством. Она мягко пригладила волосы сестры, понизила голос и начала:

— Давным-давно жила необычная девушка по имени Лакрима...

Её голос стал тише, словно она боялась спугнуть таинственную магию, сокрытую в словах. Она рассказывала эту историю не раз, знала её наизусть, но каждый раз произносила с тем же благоговением, будто открывала её заново.

— Она была не просто красива, — продолжала Нэлия. — Её лицо пленяло, её глаза сияли, как самые яркие звёзды. Но не только внешность делала её особенной. Она обладала голосом, тонким и нежным, как весенний ветер. Когда Лакрима пела, все вокруг замирали, будто очарованные. Казалось, что сам воздух дрожит, слушая её, а сердце забывает, как биться.

Альма молча смотрела на сестру, лениво водя пальцем по пледу. Она знала эту легенду вдоль и поперёк, могла бы даже повторять за Нэлией слово в слово, но вместо этого просто слушала. Не саму историю — а голос сестры, её интонации, увлечённый блеск в глазах. Ей было трудно сказать, что именно ей нравилось в эти моменты: то ли сам процесс, то ли возможность увидеть Нэлию такой, какой она была лишь в такие минуты.

— И вот однажды ведьма, завистливая и злая, услышала её голос. Она не могла вынести этого... не могла смириться с тем, что Лакрима была столь прекрасна — во всём. Её охватила такая ярость, что она наложила на девушку проклятие.

Нэлия сделала короткую паузу, создавая напряжение.

— Ведьма лишила её красоты. Она исказила её лицо, сделав его уродливым, чтобы никто больше не мог ею восхищаться. Но даже этого ей показалось мало. Она знала, что люди жестоки, что они не смогут скрыть своего страха и презрения. И тогда ведьма сказала ей:

«Ты вновь обретёшь свою истинную красоту, но лишь тогда, когда кто-то признается тебе в любви, несмотря на то, какой ты стала. Но помни: если ты заплачешь прежде, чем это случится, ты умрёшь».

Альма фыркнула.

— Вот уж милосердие. Она сначала забрала её лицо, а потом сказала: «Живи теперь так, только не реви». 

— Ведьма дала ей испытание, — возразила Нэлия. — Хотела доказать, что никто не способен полюбить Лакриму по-настоящему. Она знала, что девушка столкнётся с болью, с одиночеством... и если отчаяние возьмёт верх, то проклятие завершится смертью. 

Альма покачала головой, но промолчала. 

Нэлия продолжила: 

— Родители Лакримы не смогли оставить её в мире, который отверг бы её. Они спрятали дочь в башне, подальше от чужих глаз. Она была окружена заботой, у неё было всё... кроме свободы.

Голос её звучал мягко, но в глазах отражалась тень чего-то большего.

— Так проходили её дни — в золотой клетке. Она не знала, что творится за её пределами. Поэтому каждую ночь, глядя в окно, она пела. Только так она могла рассказать миру и своих чувствах.

— И вот это самая ужасная часть, — проворчала Альма.

Нэлия чуть заметно улыбнулась.

— Нет, Альма. Это самая прекрасная часть.

Сестра открыла было рот, чтобы возразить, но Нэлия не дала ей вставить ни слова.

— Её голос разносился над холмами. Люди, даже не зная, кто поёт, замирали, услышав его. И однажды один юноша, услыхав этот печальный, но прекрасный голос, не смог удержаться. Он пошёл за ним, пробрался к самой башне, чтобы увидеть ту, чей голос околдовал его.

Альма хмыкнула.

— Ну конечно. Как же без этого.

— Он знал, что Лакрима была проклята, — продолжала Нэлия, не обращая внимания. — Он слышал истории о её небывалой красоте... и о проклятии ведьмы. Но никто никогда не видел её. И ему стало интересно, правда ли она так прекрасна... или так страшна.

Голос её стал ещё тише, почти шёпот.

— И вот, когда он забрался по стене и заглянул в окно, он увидел её.

Она замолчала на мгновение, словно передавая напряжение этого момента.

— И? — спросила Альма, хоть и знала ответ.

— И сначала он испугался.

Альма ухмыльнулась, но ничего не сказала.

— Это было естественно. Он ждал одного, а увидел совсем другое. Он не смог скрыть удивления. Но Лакрима не прогнала его. Она лишь посмотрела на него и сказала:

«Теперь ты знаешь, кто я. Уходи».

— И он сбежал? — насмешливо спросила Альма.

— Нет.

Нэлия чуть приподняла подбородок, будто защищая любимую историю.

— Он ушёл той ночью, но на следующую вернулся. Спрятался в тени и слушал её пение. А потом вернулся ещё раз. И ещё. Каждую ночь он приходил снова и снова, просто чтобы слышать её голос.

Альма закатила глаза, но теперь без раздражения — скорее с чем-то вроде снисходительной улыбки.

— И когда же он наконец заговорил с ней?

— В одну из ночей он собрался с духом и сказал:

«Я хочу услышать твой голос не только в песне, но и в словах».

— И вот с этого момента всё пошло к финалу, — протянула Альма.

— Они разговаривали. Долгими ночами — о звёздах, о ветре, о далёких странах... о мечтах, которые никто, кроме них, не мог услышать. Лакрима больше не была одна.

Глаза Нэлии вспыхнули особым светом.

— И в одну из ночей юноша, осознавший, что любит её, сказал:

«Я не вижу твоего проклятья. Я вижу только тебя. И в моих глазах ты так же прекрасна, как твоя душа».

Альма тяжело выдохнула и скептически вскинула брови.

— Ну вот.

— Лакрима широко раскрыла глаза. Никто и никогда не говорил ей таких слов. И тогда... на её щеке блеснула слеза. Первая за все эти годы.

— И последняя, — буркнула старшая.

Нэлия не обратила внимания на её тон.

— Она заплакала — не от боли, не от горя, а от счастья. И в этот миг её сердце замерло. Когда юноша бросился к ней, её уже не было. Только камень, сияющий небесной голубизной, лежал на холодном полу. Её первая и последняя слеза. И с тех пор в мире появилась легенда о Лакриме...

— Да-да, — перебила её Альма, с преувеличенной задумчивостью. — Если услышишь печальное пение в ночи – знай, это её душа всё ещё поёт о том, кто подарил ей спасение.

Она покачала головой и резко вскинула взгляд.

— Вот почему мне не нравится эта история! — вспыхнула Альма. — Разве это не глупо? И не ужасно несправедливо? — в её голосе звучала едва скрытая злость. — Он её любил! Разве этого было недостаточно?!

Нэлия выдержала короткую паузу, словно давая сестре осознать ответ, и только потом спокойно произнесла:

— Ты права. Он действительно её любил.

— Ну вот! — Альма вскинула руки, но тут же замерла, сузив глаза. — Тогда почему она умерла?!

— Потому что он не признался ей в этом.

— Что?! — фыркнула старшая. — Да даже полный остолоп понял бы, что это было признание в любви!

— Но он не сказал нужных слов, — Нэлия пожала плечами. — А проклятие требовало именно их.

Альма сжала кулаки.

— Какая нелепость...

— Это было важно, — упрямо возразила младшая.

— Бред! — не сдавалась Альма. — В любом случае, слёзы счастья не должны стоить жизни.

— Зато она умерла без сожалений. Это был её выбор.

— Она умерла, — резко отрезала Альма.

Повисла тишина.

— Она была заперта в золотой клетке, — спустя мгновение добавила Нэлия. — И только в момент своей смерти стала по-настоящему свободной.

Альма несколько секунд пристально смотрела на сестру, словно пыталась найти в её словах хоть каплю смысла.

— Тогда я бы предпочла, чтобы этот парень вообще к ней не приходил.

— Тогда бы она никогда не узнала, что значит любить.

— Но тогда бы она жила.

Нэлия печально улыбнулась.

— Быть живой — не всегда значит жить.

Альма больше ничего не сказала. Спор закончился. Но не потому, что у неё не осталось аргументов, а потому, что в голосе сестры прозвучало нечто, от чего внутри странно заныло. Будто эти слова относились не к истории, а к самой Нэлии.

В груди поселилось неприятное, вязкое чувство. Оно тянуло вниз, цеплялось, не давало нормально дышать. Альма не знала, как на это реагировать, не знала, что сказать, поэтому просто отвернулась на бок и уткнулась лицом в платье сестры — словно так могла удержать её здесь, рядом. Будто боялась, что стоит отпустить, и Нэлия исчезнет.

Нэлия почувствовала это. Почувствовала, как крепко Альма прижалась к ней, с какой странной, молчаливой настойчивостью.

Она мягко провела пальцами по её волосам — медленно, успокаивающе, так, как когда-то делала их мать.

Но её взгляд... Он был устремлён в пустоту. Туда, где блуждали невысказанные слова и мысли, которые Нэлия никому не позволяла увидеть. Лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии было что-то непостижимое, словно зыбкая тень дороги, по которой она давно шла одна.

Альма не видела её выражения, но в такие моменты особенно остро ощущала, насколько далёкой ей казалась сестра.

И от этого становилось ещё тревожнее...