История минувших лет ч.10
«Неведомое Божество.»
Когда у Баала уже не осталось слёз. Когда горло пересохло от бесполезных мольб. Когда отчаяние сменилось холодным, удушающим пониманием.
Он просто лежал. Неподвижно. Среди обугленных руин, среди пепла, что теперь стал его саваном. Лежал, как мёртвый, как часть этого выжженного места, словно желая стать с ним одним целым.
Время приблизилось к полудню, но солнце так и не показалось. Оно не вышло в мир, будто решив, что этот день не достоин света, тепла и безмятежного счастья. Или, может, тучи, что сгущались над горой, укрывали Бела от нового дня — от жизни, в которой больше не было его отца.
И в этой вязкой, тяжёлой тишине раздались шаги. Чужие. Громкие. Они эхом отдавались в пустоте, разрывая застывшее время. Баал различил их сразу. Медленные. Настойчивый. Их было больше десяти. Люди поднимались на вершину, чтобы своими глазами убедиться, что здесь больше нет отродья Ада.
Чем ближе они подходили, тем отчётливее становился звук их ног. Камни хрустели под сапогами, трещинки в сгоревшей земле болезненно отзывались под весом человеческих тел. Всё вокруг будто замерло в настороженном ожидании.
А потом раздался крик.
— О Боже!
Женщина.
Она увидела его первой — мужчину, лежащего среди развалин.
Бел никак не отреагировал. Его взгляд оставался прикованным к серому небу, к неподвижным тучам.
— Кто это? — донёсся чей-то шёпот.
— Откуда он тут взялся?
— Он вообще жив?
Они смотрели на него, на обгорелые руины, на пепел, что осел на его коже, превращая его в привидение, застрявшее на месте мрачной погибели.
Кто-то шагнул ближе, собираясь проверить, но его тут же остановили.
— Не подходи! — голос был хриплым, полным страха. — Может, это уловка.
— Или... — толпа затрепетала. — Проделки Лилит.
Тишина.
Людей охватила легкая паника.
Баал замер.
Имя матери резануло его, как нож. Вспыхнуло внутри, отозвалось в сознании, словно импульс, пробежавший по нервам.
Его глаза вспыхнули, в них загорелось пламя — огонь ярости и ненависти к той, из-за кого начались все его страдания.
Он повернул голову на звук, на тех, кто посмел назвать имя окаянной.
И в тот же миг воздух прорезали испуганные вопли. Пришедшиеся столкнулись с желтыми глазами.
— ДЕМОН!
— ОН ДЕМОН!
— ГНУСНАЯ ТВАРЬ!
Толпа отшатнулась. Воздух пропитался страхом и непониманием.
— Н-не может быть... — кто-то выдохнул с дрожью в голосе.
— Но как?! — вскрикнул мужчина, хватаясь за голову.
— Мы же убили отродье зла!
— Мы сожгли храм! — голос женщины сорвался на истеричный писк.
— Избавились от предателя, что его защищал!
— Тогда почему?! За что?!
— Почему Бог снова посылает нам эти испытания?!
Они кричали, судорожно цепляясь за свои слова, словно те могли что-то изменить. Но нет. Их слова были пустыми. Они не могли отменить содеянного. Они не могли заставить демона исчезнуть.
Они не понимали, что этими самыми мольбами уже накликали на себя гибель.
Баал услышал всё.
Каждое слово, каждый панический выкрик вонзался в него, как игла, глубже, глубже, и глубже.
Это они.
Это они подожгли храм.
Это они убили его отца.
Это они лишили его единственного, что у него было.
И в этот миг впервые за всю жизнь он испытал такую злость, что даже сама природа, казалось, содрогнулась от ужаса.
Ветер завыл, поднимая столбы пепла и закручивая их в разрушительные вихри. Тучи сгущались, опускаясь всё ниже, будто пытались раздавить мир своей тяжестью. Тьма накрыла мужчину, сделав его лицо чернее самой ночи.
И вдруг он усмехнулся.
Глухо. Хрипло. Зловеще.
А затем медленно присел, впиваясь холодным, ледяным взглядом в их перепуганные лица.
— Точно... демон... — прозвучало, как предвестие бедствия, как грозовой раскат перед бурей.
Его плечи затряслись, сдавленный смех вырвался наружу — надломленный, полный боли, ненависти, безумия.
Судьба смеялась над ним.
Когда-то он мечтал, чтобы его признали демоном. Чтобы мать увидела в нём то, что хотела видеть. Чтобы приняла. Но этого не случилось.
Потом он надеялся стать человеком. Таким же, как они. Остаться рядом с отцом. Скрыться в их мире. Но и это желание было растоптано вдребезги.
А теперь...
Теперь, когда он ненавидел это слово...
Когда он готов был вырвать свои глаза, лишь бы избавиться от проклятой метки...
Мир нарек его демоном.
Так глупо.
Так... жестоко.
Так иронично.
Бел снова посмотрел на людей.
Он узнал их всех.
Этих мужчин, с которыми работал на полях. Этих женщин, что когда-то угощали его едой. Он знал их всех до единого.
Но теперь словно видел впервые.
В его взгляде больше не было прежней надежды.
Не было желания понять.
Не было желания помочь.
Была только жгучая ненависть.
— Вы, — его тон был низким, глухим, наполненным ледяным презрением. — Вы – жертвы порока.
Толпа застыла.
— Вы – ничтожны.
Люди начали пятиться, ощущая всем нутром угрозу.
— Вы – глупы.
Они сбились в кучу, в страхе прижимаясь друг к другу.
— Вы – самые главные вредители.
Паника вспыхнула, как пламя, охватившее их разум и души.
— Вы достойны смерти.
Крики раздались, как единый возглас.
— Он нас убьёт!
— Что нам делать?!
— Нужно... нужно убить его!
— Убить? — Баал вскинул голову.
На губах появилась широкая усмешка. Она исказила его лицо, превратив его в жуткую, пугающую маску, подобную кровавому зверю.
Он утратил последнюю каплю человечности.
— Ха... Точно... убить.
Его смех был хриплым, рваным, полным сумасшествия. Он разнёсся над горой, перекрывая вой ветра, перекрывая все звуки.
И тогда мужчина, напуганный, но полный решимости, бросился на него.
Металл впился в его грудь.
Желтоглазый опустил взгляд.
Вилы.
Глубоко.
Насквозь.
Он моргнул.
Но... боли от удара так и не почувствовал.
Та, что рвала его изнутри, что линчевало его сердце, что оставила его одного среди пепла — была сильнее. Была страшнее. Была куда мучительнее...
Он медленно поднял глаза на храбреца. Тот всё ещё сжимал оружие, весь трясся, но держал его, как последнюю надежду, как спасение.
Баал... улыбнулся.
Его пальцы дрогнули, а затем вонзились в грудь человека.
Плоть поддалась.
Крики.
Визг.
Чей-то рвущийся голос:
— Монстр!
— Дьявол!
— Он его убил!
— Он чудовище!
Бел смотрел на свою руку.
На кровь.
На сердце, что больше не билось.
И... ничего не чувствовал.
Только пустоту.
Только внутреннюю ноющую боль, которая не проходила.
А потом...
Первая капля упала на его щёку.
Затем вторая.
Третья.
Дождь.
Небо разверзлось, словно само оплакивало всё, что творилось на этой земле.
Эту смерть.
Это безумие.
Эту слепую ненависть, что захлестнула всё живое.
Но было поздно.
Слёзы небес не могли смыть пролитую кровь.
Не могли спасти заблудшие души.
И тогда, сквозь мутную пелену он увидел их.
Два призрачных силуэта.
Маленькую девочку, что смотрела на него с мольбой.
И отца, который в печали опустил голову.
Но Бел... даже не дрогнул.
Даже не взглянул на них.
Он отмахнулся от этих миражей так же, как отмахнулся от всего человечного.
Сжал сердце в ладони — липкое, тёплое, ещё недавно живое.
А затем, с безразличием, швырнул его в грязь.
И сделал шаг вперёд.
Потом ещё один.
И ещё.
Шаги ускорились.
Бег.
А затем... бойня.
Воздух разрезали предсмертные крики.
Страх сгустился в самой атмосфере, пропитав всё вокруг липкой, душной тьмой.
Земля, что когда-то была плодородной, теперь жадно впитывала кровь.
За один час она окрасилась в алый.
Никто не выжил.
Ни один человек.
Старики.
Мужчины.
Женщины.
Дети.
Все жители деревни были убиты.
От рук того, кто когда-то их защищал.
Убиты тем, кого они сами превратили в монстра...
Время текло, стирая границы между днями. Один сменял другой, недели превращались в месяцы, но Баал не знал, сколько прошло.
Это не имело значения.
Как и всё остальное.
Жизнь утратила смысл.
Гора, некогда светлая и живая, превратилась в гнетущее, безмолвное место. Пепел укрывал землю, словно погребальный покров, пряча под собой память о прошлом. Воздух стал тяжёлым, вязким, пропитанным гарью и смертью. Тучи всё так же висели над этими землями, не давая солнцу пробиться сквозь мрак.
Мир словно застыл.
Как и Баал.
Он лежал среди руин своего дома и просто ждал.
Ждал, когда смерть придёт за ним.
Когда, наконец, заберёт грешника.
Но она не приходила.
Как бы он ни пытался умереть, она отворачивалась, как и прежде.
Даже огонь не смог поглотить его.
Пламя охватило гору, ревело, пожирая всё на своём пути. Огонь бушевал несколько дней, и когда, казалось, не осталось ничего, он остался.
Он — и странная голубая птичка.
Двое. Единственные, кто пережили всё.
Пожар очистил землю. От тел жителей остались лишь обугленные кости, наполовину погребённые в золе.
Но Баал был жив.
Будто сама судьба отказалась отпускать его.
Будто проклятие сковало его, не давая уйти.
Он потерял всё.
И даже смерть отвернулась.
Как наказание.
Как его личный ад.
Голубая птица не оставляла его. Она кружила рядом, садилась на камни, прыгала у самых его ног, пытаясь вразумить своего хозяина.
Но черноволосый мужчина не слышал.
Он отвернулся от всего.
От неё.
От людей.
От мира.
От самой жизни.
Он был пуст.
Как разбитый сосуд, который уже ничем не заполнишь.
И тогда, в один из таких дней, когда солнце клонилось к закату, на склоне горы мелькнули три силуэта.
Мужчина. Женщина. Ребёнок.
Они двигались медленно, осторожно, словно чувствовали, что ступают на проклятую землю. Их одежда была покрыта пылью долгого пути, лица измождены, но в глазах всё ещё теплился слабый огонь надежды.
К тому времени, как они добрались до вершины, тьма уже окутала гору, делая её ещё более мрачной. Воздух был тяжёлым, терпким, насыщенным запахом гари и пепла. Но мужчина, словно ведомый чем-то большим, чем страх, продолжил идти вперёд. Он не дрогнул, не отступил, а, напротив, ускорил шаг, будто с каждым мгновением становился всё ближе к тому, что искал.
Они остановились на границе руин.
Перед ними лежало забытое, опустошённое место. От некогда величественного храма остались лишь обугленные деревянные балки, сломанные опоры, заваленные пеплом. Всё здесь говорило о гибели и смерти. Мужчина переглянулся с женой, и в их взгляде мелькнуло беспокойство.
Баал оставался недвижим. Он даже не взглянул на них. Но его голос разнёсся по опустошённой вершине, глухой, безразличный, но исполненный скрытой угрозы.
— И кто же осмелился прийти ко мне?
Женщина вздрогнула и крепче прижала ребёнка к груди. Мужчина тоже застыл, но не отшатнулся. Напротив, его пальцы дрогнули, а затем, осознав, что стоит перед существом, превосходящим его во всём, опустился на колени.
Жена последовала за ним. Затем и ребёнок.
Они отбили поклоны, сложили руки в мольбе, и мужчина, запинаясь, но без тени сомнения в голосе, заговорил:
— Мы... мы простые люди с чистой душой, что ищут спасения.
Наступила тишина.
А затем Бел усмехнулся.
— Спасения?
Он повторил это слово, словно пробуя его на вкус. Как же иронично. Он сам искал спасение. Но разве оно вообще существовало?
Нет.
Это невозможно.
— Спасение... — черноволосый усмехнулся вновь, в его голосе сквозили горечь и злость.
Он повернулся к ним, и его жёлтые глаза вспыхнули в темноте.
— А разве вы его достойны?
Мужчина не поднял головы, но его голос прозвучал твёрже:
— Даже такие, как мы, простые люди, у которых за спиной ничего нет... даже мы можем найти спасение.
Желтоглазый хмыкнул.
Как самонадеянно.
Как же глупо.
— И кто же вложил в тебя такую наивную надежду?
— Благородный Господин, — уверенно ответил мужчина. — Милостивый странник, что когда-то снизошёл туда, откуда я родом.
Баал замер.
Внутри что-то дрогнуло, едва ощутимое, но настойчивое.
— Благородный Господин? — повторил он медленно. Это слово зазвенело в его разуме, эхом отозвалось в воспоминаниях.
Мужчина кивнул, не осмеливаясь посмотреть на собеседника.
— Именно он. Это он некогда направил нас сюда. Он указал путь, сказал, что если идти на запад, мы найдём огромную гору. А если поднимемся на её вершину, то отыщем храм, и там нас примут, нам помогут...
Бел не шелохнулся.
Он молчал.
Но внутри всё переворачивалось.
Отец...
Это был он.
Кто же ещё, если не он...
Благородный Господин — беспечное Божество, что стремилось помочь каждому встречному.
Черноволосый стиснул зубы, почти до скрипа и боли.
— Храм? — его голос прозвучал холодно, отчуждённо. — Разве вы его видите?
Он сделал едва заметный жест рукой, указывая на руины, на опалённую землю, на угли, в которых давным-давно потух огонь вместе с жизнью.
— Вас всего-навсего обманули. Уходите.
Мужчина вздрогнул, испуганно взглянул на жену, затем на ребёнка. Он не мог в это поверить.
— Но... как же так... Благородный Господин уверял нас, что здесь есть тот, кто нам поможет.
Баал усмехнулся, но в этой усмешке не осталось ни насмешки, ни горечи — лишь жестокость.
— И кто же?
— Божество Плодородия...
Демон прикрыл глаза и перебил его на полуслове.
— Его здесь нет.
Мужчина запаниковал, но не отступил.
— Но Благородный Господин говорил, что если прийти сюда и принести дары, если молиться с чистым сердцем... он услышит нас! Точно услышит!
В этот миг Бел резко поднялся, и пепел под его ногами взметнулся в воздухе вместе с голубой птичкой.
Его гнев и печаль достигли апогея.
— Хватит! — его голос был ледяным, но в нём звучало нечто большее — усталость, злость, горечь потери.
Мужчина в панике склонился ниже, сжав руки в мольбе. Он не мог сдаться. Не мог отступить, когда на кону стояли их несчастные жизни.
— Прошу... мы не требуем ничего великого. Нам нужна лишь возможность жить.
Он говорил быстро, отчаянно.
— Наша просьба проста. Мы не ищем богатства, не жаждем славы, не мечтаем о власти. Нам нужно всего лишь немного пищи. Чтобы взошёл урожай. Чтобы мой сын и жена не умерли с голоду.
Он дрожащей рукой развязал мешочек у пояса, и несколько зёрен упали на его раскрытую ладонь.
— Простите меня... — он склонил голову ещё ниже. — У такого жалкого человека, как я, нет достойных даров.
Он сжал кулак, будто боялся, что зёрна выскользнут.
— Но это всё, что у меня есть... Прошу... Нет, умоляю! Возьмите их!
Баал лишь тяжело выдохнул, наблюдая за этой жалкой картиной. Ему до боли наскучили эти бессмысленные мольбы, эти отчаянные речи, полные пустой, нелепой надежды.
Сквозь стиснутые зубы он фыркнул, словно увидел нечто презренное. Без лишних раздумий взмахнул рукой — в темноте сверкнули его когти, острые, как клинки. Он не собирался тратить время на ещё одних смертных, что верили, будто кто-то обязан прийти им на помощь.
Но в тот же момент мужчина рухнул ещё ниже, почти до крови разбивая лоб о холодную, окаменелую землю.
— Прошу... молю... пусть Божество Плодородия Баал услышит нашу ничтожную просьбу!
Бел замер, словно его пронзило молнией.
А за мужчиной, дрожа, но не колеблясь, его жена и ребёнок так же припали к земле, цепляясь за последнее, что у них оставалось — вера.
— О, Великий Баал...
Их голоса, полные слёз и отчаяния, слились воедино.
— О, милостивый Баал... прошу, возьмись за наши жалкие судьбы...
И в этот миг что-то взорвалось внутри него.
Сердце забилось так яростно, что заглушило все звуки. В груди разлилось странное, тягучее чувство — слишком тёплое, слишком живое. Оно заполнило его целиком, сковало, парализовало.
Они...
Эти люди.
Они молились ему.
Не отцу.
Ему.
Баал не верил. Нет. Просто не мог в это поверить. Но то, что он чувствовал сейчас, нельзя было игнорировать.
Вся его сущность взбунтовалась. Каждая клетка, каждый нерв — всё внутри него требовало откликнуться. Требовало исполнить их волю.
Нет.
Он пытался избавиться от этого.
Вырвать с корнем.
Отмахнуться.
Но не мог.
Чем сильнее он сопротивлялся, тем мощнее становилось это чувство. Оно душило, захватывало, подчиняло, не давая выбора. Будто само решало за него.
И тогда, полностью растерянный и обездвиженный, он лишь слушал, как раз за разом эта семья взывала к нему, повторяя его имя.
И вдруг...
В его голове всплыло воспоминание.
Забытое. Стершееся со временем.
Но сейчас — предельно ясное.
Голос отца прозвучал так отчётливо, так серьёзно:
«Когда придёт время, ты примешь своё настоящее имя и станешь тем, кем оно предназначено сделать тебя.»
Клятва.
Обещание, которое он когда-то дал.
Желтоглазому стало дурно.
Будто что-то встало на своё место.
Последнее звено защёлкнулось в цепи.
Моменты прошлого пронеслись перед глазами — одно за другим, соединяясь в единую картину. Как механизм, что неумолимо вёл к ответу. Как дорога, вымощенная руками его отца.
Путь, который тот прокладывал всё это время.
Словно каждый его шаг, каждый поступок вёл именно к этому дню.
Словно он знал.
Что когда его не станет... придёт этот час.
Всё, что он говорил. Всё, что делал.
Это была не просто забота.
Это было предназначение.
Судьба, которую он сам создал для своего заблудшего, проклятого сына.
Отец не просто верил.
Он знал.
Знал, что однажды его сын станет Божеством.
Вернее, он сделал всё для этого.
Бел схватился за грудь.
Внезапно его охватила глухая, тягучая вина.
Перед тем, кого уже не было в этом мире.
Перед тем, кто даже после смерти продолжал заботиться о такой неблагодарной твари, как он.
Баал прикрыл веки, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями.
Перед глазами разлилась тьма.
Она накрыла его, поглотила, унесла куда-то в бесконечную, холодную пустоту. Он больше не видел этих людей, не слышал их мольб.
Был только он.
Один.
Тьма жадно обвивалась вокруг, проникая в его разум, сжимая горло.
Бел схватился за голову.
— Я? Божество? — его голос дрожал, наполненный неуверенностью, смятением. — Но ведь я демон. Монстр. Убийца...
Его пальцы сжались сильнее, словно он пытался удержаться за остатки самого себя.
— Разве я могу?.. Разве я могу стать кем-то настолько светлым и чистым? Разве я могу стать таким, как отец?
Тьма тут же откликнулась.
Она поглотила его ещё глубже, утащила в свои пучины. Внутри всё сжалось, забилось, сердце заколотилось в груди, как пойманная птица.
Он с трудом втянул воздух, лицо его перекосилось от боли.
— Нет... — голос его стал хриплым, ломким. — Я не могу...
Он вскинул голову, жадно хватая воздух.
— Я ведь зло. Я несчастье, что снизошло в этот мир. Поверье всех бед... Проклятье...
Черноволосый дрожал.
Тьма продолжала пожирать его.
Она смыкалась со всех сторон, не оставляя выхода.
И тогда...
Тёплое, невесомое прикосновение коснулось его спины.
Его плеч.
Оно было мягким, обволакивающим, родным.
Как объятия отца.
Как тепло, которое он так давно потерял.
Словно призрак, отец невидимо стоял позади него.
Он утешал его.
Сквозь пелену темноты раздался его голос — мягкий, тёплый, наполненный печальной лаской.
— Бел, ты вовсе не зло. Ты всего лишь тот, кто совершил ошибки. Запутался. Сделал неверный выбор.
Баал замер.
Его дыхание сбилось, а сердце застыло.
— Но это не делает тебя плохим, — продолжал отец. — Мы сами решаем, кто мы есть. Кем будем. И пока ты жив, ты можешь выбрать иной путь.
Тьма дрогнула.
Она колыхнулась, будто в страхе, будто не желая отпускать его.
Но объятия отца стали теплее.
Бел поднял глаза и... увидел его.
Призрачный силуэт.
Бледный, божественный, наполненный мягким светом.
Таким, каким он его помнил.
Таким, каким он увидел его в их первую встречу.
Желтоглазый смотрел на него с растерянностью.
С надеждой.
С отчаянной болью.
— Отец...
Мужчина не ответил.
Лишь мягко склонил голову, глядя на него с грустью.
Баал стиснул зубы, чувствуя, как по щекам катятся слёзы.
— Отец... Я так...
— Я знаю, — тихо прозвучал знакомый голос.
А затем, с той же тихой тоской, добавил:
— Я тоже.
Он всегда знал.
Знал всё.
Бел уже был взрослым мужчиной, но сейчас... перед ним он снова стал ребёнком.
Растерянным. Уставшим. Сломленным.
— Но как?.. Как я могу видеть тебя?.. — он всхлипнул, дрожащими пальцами тянусь вперёд.
Но отец мягко покачал головой.
— Это не то, о чём тебе стоит сейчас думать.
А затем взял его за руку.
Бережно.
Ласково.
И помог подняться.
— Ну же, — его голос был лёгким. — Тебе надо идти. Тебя ждут.
Баал замер.
А затем резко мотнул головой.
— Нет! — он схватил его за запястье, которое было не более чем воздухом. — Я не хочу никуда уходить! Я хочу остаться с тобой!
Отец не ответил.
Он смотрел на него долго, с печалью, тоской и любовью.
А потом медленно заговорил:
— Ты не можешь, Бел.
Сын сжал челюсти, подавляя бурю эмоций.
Но отец продолжал, мягко, но настойчиво:
— Ты ведь ещё жив. А я...
Он печально улыбнулся под маской.
— Я уже мёртв.
Черноволосый стиснул кулаки, чувствуя, как в груди снова рвётся то, что давно было изорвано в клочья.
Отец посмотрел на него ласково, но с горечью.
— Это всего лишь отблеск моей силы, что есть в тебе, — произнёс он. — Маленькая искра, которая смогла пробиться.
Он потянул его руку вперёд, осторожно и бережно.
— Ну же... — шептал он. — Прими то, что я оставил тебе. Стань тем, кем ты должен быть.
Баал стиснул зубы и, закрыв глаза, замотал головой.
— Нет... Я не хочу идти туда, где нет тебя...
Его голос сорвался на хрип.
Отец прикоснулся к его щеке.
— Но это ведь не так, — мягко сказал он. — Я всегда с тобой. Я постоянно присматриваю за тобой, пусть ты и не видишь меня.
Тьма вокруг снова заколыхалась.
Отец поторопил его:
— Ну же... Ты справишься.
Он медленно положил его ладонь на что-то невидимое.
И в этот миг тьма вздрогнула.
А затем... исчезла.
Последнее, что Баал услышал, был голос отца:
— Я всегда буду рядом с тобой...
Реальность ударила его, словно мощная волна.
Его рука лежала на чьём-то плече.
Он моргнул.
Перед ним стоял человек.
Тот самый мужчина.
А рядом с ним — его жена и ребёнок.
Они всё так же склонились перед ним.
И прежде чем он успел осознать, что произошло...
Из него хлынул свет.
Яркий. Ослепляющий.
Он разливался, струился, касался всего, до чего мог дотянуться.
Сначала людей. Их согнутые спины, склонённые головы, руки, сложенные в молитве. Свет окутал их, заполняя каждую трещинку в их израненных душах, смывая страх, тревогу, отчаяние. Он согревал, очищал, дарил благословение.
Потом он коснулся земли.
Чёрной. Опустошённой. Застывшей в безмолвном крике.
Но стоило свету пролиться, как в её недрах что-то дрогнуло.
Треснула сухая кора почвы. Из пепла пробилась трава. Сначала робко, нерешительно, но уже в следующий миг зелёные стебли рванулись вверх, укрывая землю ковром юной свежести. По всей вершине горы разрастались деревья — высокие, пышные, раскидистые, их ветви тяжело гнулись под весом спелых плодов. Цветы раскрывались навстречу свету, и их аромат разносился по воздуху, заполняя его сладостью жизни.
Тучи отступили.
Тьма больше не властвовала над этим местом.
Огромное небо разверзлось над ним, и из глубины этого бескрайнего купола на обновлённый мир взирала луна.
Она была чистой, серебристой, как отражение солнца.
Её свет падал на самую вершину.
Туда, где когда-то стоял храм.
Туда, где теперь пробивался сквозь землю маленький росток.
Он был ещё хрупким, крохотным, едва заметным среди буйства новой жизни.
Но он уже жил.
Он пустил корни глубоко в землю, вбирая в себя её возрождённую силу. Пройдут годы, и этот росток станет великим деревом — необычным, ни на что не похожим. Его лепестки будут мягкими, розовыми, как у персикового дерева, но назвать его таким нельзя будет, потому что оно не принесет плодов.
Оно будет единственным в мире.
Неизвестным. Безымянным. Таинственным.
Чудо-деревом.
И когда-нибудь, в далёком будущем, оно сыграет свою роль в одной судьбоносной встрече.
Дух отца, обретший новую жизнь в этом дереве, свяжет две несчастные души.
Того, кого прозовут Хозяином Ночи.
И ту, чьё имя будет необычным и печальным, в честь проклятой голубой птички — канарейки.