История минувших лет ч.9
Последующие дни были столь же тяжелыми. Гора больше не была тихим и спокойным местом. Каждый день у стен храма собирались разъяренные люди. Они больше не приходили с пустыми руками — в их сжатых кулаках были вилы, лопаты, топоры, все, что можно было использовать как оружие. Они нападали на Божество, которое не позволяло им переступить порог дома.
Мужчина не сопротивлялся. Он стоял перед ними молча, принимая удары. С каждым днем раны становились глубже, боль сильнее, но он не пытался защититься. Когда наступал вечер, изможденный и едва держащийся на ногах, он возвращался в храм, где его ждал сын. Каждую ночь мальчик осторожно обрабатывал его раны, перебинтовывал израненное тело, надеясь хоть немного облегчить страдания. Он умолял отца не позволять людям калечить его дальше, но тот неизменно отвечал:
— Эти раны для меня ничто. Они заживут и пройдут, как и их гнев. Поверь, скоро все наладится.
Балл слышал эти слова снова и снова. «Скоро». «Еще немного». «Еще пару дней». Но ничего не менялось. Божество лишь слабело, а ненависть людей только крепла.
Так прошла еще неделя.
Сквозь утреннюю дымку едва пробивалось солнце, когда мужчина, разбудив сына, впервые за долгое время обратился к нему с просьбой:
— Я хочу, чтобы ты вместе с Пятнышком обошел гору и посмотрел на деревню. Узнай, что там происходит. Только ни в коем случае не показывайся жителям.
Юноша замер, пораженный. Он не мог поверить, что в такие тяжелые времена отец продолжал заботиться о тех, кто день за днем причинял ему страдания.
— Нет! — вспыхнул он, тут же протестуя. — Ты не можешь просить меня об этом! Мы должны решать наши проблемы, а не переживать за них!
Но Божество оставалось непреклонным.
— Мы не можем больше игнорировать свои обязанности. Кто-то из нас должен проверить, что происходит. Я не могу уйти, мне нужно быть здесь, с людьми. Да и сколько можно держать тебя взаперти?
Бел яростно сжал кулаки. С каждым словом злость внутри него только разгоралась.
— Они хотят убить меня! Они калечат тебя! — его голос дрожал от гнева и боли. — Как я могу заботиться о тех, кто предал нас?!
Отец тяжело вздохнул. Несмотря на слабость, он нашел в себе силы подойти ближе и положить руку на плечо сына.
— Бел, в твоем сердце не должно быть ни гнева, ни обиды, ни ненависти, — сказал он серьезно. — Люди слабы перед пороком. Они переменчивы, подвержены эмоциям. Они уязвимы. Это делает их людьми. Поэтому им нужны такие, как мы. Те, кто лишен предрассудков, бесстрастны, но вместе с тем добры. Ты не должен забывать, кто ты есть и кем должен быть для них. Твой долг — защищать их, даже если для этого придется спасти их от самих себя. Понимаешь?
Но мальчик не мог этого понять. Казалось, он никогда и не сможет. Однако спорить было бессмысленно. Он видел, в каком состоянии находился отец. Тот старался не показывать слабость, но ребёнок знал — даже говорить ему было больно.
Чувство вины пересилило сомнения. Он медленно кивнул, натянул маску, запрыгнул на оленя и с тяжелым сердцем покинул храм.
Отец проводил их взглядом и зашел обратно.
Впервые за долгое время он мог перевести дыхание, позволить себе слабость. Как только двери за ним закрылись, его ноги подкосились. Он тяжело рухнул на пол, обессиленный, не в силах даже встать.
Дрожащей, перебинтованной рукой попытался сжать пальцы в кулак, проверить остатки своей силы — но, как он и предполагал, её почти не осталось.
Тело больше не регенерировалось.
Раны гнили.
Он распахнул часть одежды, осторожно осмотрел своё тело. На бинтах темнели бурые пятна, кровь больше не сворачивалась, раны не затягивались, и от них шел неприятный запах.
Его время уходило.
Мужчина заставил себя доползти до кувшина с водой, налил жидкость в широкую чашу и, сняв маску, опустил в нее ладони. Холодная вода стекала по его лицу, смывая пот и пыль.
Гладь воды отражала лик.
Темно-коричневые гладкие волосы падали на плечи. Черты лица были правильными, благородными: высокий лоб, прямые брови, тонкие губы. Но главное — глаза. Светлые, небесного оттенка, они напоминали саму истину, чистый божественный свет.
Он мог бы быть красивым, если бы не шрам.
Грубый, уродливый, пересекающий половину лица. Он был с ним с самого рождения — как отражение людских сердец, их веры, надежд и пороков – несовершенства.
Мужчина несколько мгновений смотрел в свое отражение, затем снова надел маску.
И в этот момент услышал шаги.
Он выдохнул, медленно поднялся, опираясь на стол. Боль отозвалась по всему телу, но он не подал виду. Привычным, неторопливым шагом направился к выходу, как делал это каждый день.
Но перед тем как выйти, он задержался.
Его взгляд скользнул по храму, а затем остановился на ложе сына.
В глазах промелькнула печаль. Сожаление.
Он знал, что это его последний день.
Знал, что больше никогда не увидит сына.
Что больше не будет существовать.
Именно поэтому он отправил мальчика прочь. Он сделал последнее, что мог, чтобы его защитить.
А теперь оставалось завершить начатое.
Как только Божество вышло на улицу, перед ним возникла многоголовая толпа. Каждый житель, пришедший сюда, был наполнен ненавистью, готовый разорвать его на части. В глазах их больше не было ни сомнений, ни страха. Лишь жажда мести.
— Отдай нам его, — выкрикнул один из них, едва не запыхавшись. — Это адский ребенок!
— Ты прячешь его, скрываешь здесь, среди нас! — воскликнул другой, его слова были полны презрения.
Мужчина молчал.
Ему уже было нечего сказать.
Они его не слышали.
— Почему ты сопротивляешься?! — раздался громкий голос. — Отдай его, иначе ты опять пострадаешь!
Толпа сгрудилась вокруг него, каждый шаг был наполнен злостью и угрозой. И вот, один за другим, стали звучать приговоры.
— Значит, ты заодно с ним! — сказал один из них, сжимающий в руках острые вилы. — Ты защищаешь это отродье!
— Тогда ты тоже заслуживаешь смерти так же, как и он!
С яростью они ринулись вперед. Удары стали сыпаться один за другим. Вилы вонзались в его тело, топоры рассекали кожу, лопаты ломали кости. Создание не сдвинулось с места. Несмотря на боль, он не отступал, не пытался уйти. Его ноги словно вросли в землю. Они были настолько плотно укоренены в почву, как корни старого дерева, как толстый ствол, который не поддается силе ветра.
— Почему он не падает?! — раздался голос, полон недоумения и ярости. Один из людей отступил на шаг, не в силах понять, как это возможно.
— Мы что, не можем его убить?! — еще один голос, теперь с паникой.
Они пытались. Били его, кололи, но он все стоял на своем месте. Чем сильнее они пытались его уничтожить, тем меньше понимали, почему он не падает. Кричали, злились, но все это было напрасно.
— Что за чертовщина? — снова прокричал кто-то. — Почему мы не можем пройти?! Он не двигается!
Не выдержав, один из людей рванул вперед и, зловеще ухмыльнувшись, поджег конец длинной палки.
— Если мы не можем пройти, он не сможет выйти! — вскричал он.
Он метнул палку в сторону храма, и она взмыла в воздух, приземлившись на крыше, огонь сразу же охватил солому.
Мужчина даже не пошевелился. Его тело, всё израненное, продолжало стоять неподвижно. Толпа разразилась радостными воплями, забыв про предыдущие неудачи.
— Сгорит! Этот демон сгорит! — кричали люди, глядя, как пламя заполняет воздух, охватывая стены.
— Теперь мы спасены!
Еще несколько факелов полетели в сторону храма, один за другим.
Жар начал достигать толпы, и, осознав опасность, люди поспешили отступить. Но Божество осталось стоять, его израненное тело горело заживо. Он не пытался двигаться, не кричал. Его взгляд был устремлен внутрь храма, и только одна мысль наполняла его сердце:
«Что же будет с Баалом?»
Огонь охватывал стены, сжигая дом, который был когда-то построен для создания Света. Это было место, где когда-то жили надежды и вера людей, но теперь они сгорели в огне.
В тот момент, когда жар почти сжег всю его плоть, он почувствовал, что пришел конец. Он знал — смерть пришла не от огня. А из-за людей, их покинувшей веры, их ненависти, их желания его смерти. Когда они отвернулись от него, его существование больше не имело смысла. Они больше не нуждались в нём. Он был ими же порожден и ими же убит. Такова была его слабость, такова была его сила.
Мужчина закрыл глаза. Слезы, которых не было много лет, стекли по его щекам.
Слезы, посвященные сыну, который остался один в этом мире.
Слезы, которые были прощением и последней молитвой.
Слёзы, что от всего сердца просили у Бога стать хоть призраком, хоть ветром или просто деревом, чтобы невидимо остаться с несчастным дитём и его защищать.
Когда от Божества не осталось ничего, Баал медленно ступил на выжженную землю. Жар ещё не угас, воздух был пропитан горьким запахом гари. Он стоял, не двигаясь, будто не мог поверить в то, что видел перед собой.
Пепелище.
Руины того, что ещё утром было храмом.
Обугленные развалины, что были его домом.
Останки того, кто был его отцом.
Мальчик сделал шаг вперёд, чувствуя, как под ногами что-то хрустнуло. Он опустил взгляд — среди золы лежал искорёженный обломок. Дрожащими пальцами он поднял его, смахнул пепел.
Осколок некогда деревянной маски.
Маски отца.
Юноша прижал его к груди, зажмурился, стиснув зубы.
— Отец... — сломленный голос сорвался с губ.
А потом из горла вырвался крик.
Крик боли.
Крик утраты.
Крик, в котором смешались ярость, скорбь и обида.
Звериный, пугающий вой разнёсся по округе, эхом ударяя в деревенские стены, пробираясь в дома, заставляя людей замереть от леденящего душу звука.
Глаза ребёнка вспыхнули.
Резкая, ослепляющая вспышка затмила всё вокруг. Бел почувствовал, как с его глаз что-то стекает — обжигающее, вязкое. Он провёл пальцами по щеке, и, отняв руку, увидел на кончиках пальцев густую золотую жидкость. Словно расплавленный металл, она текла по его лицу, стекая вниз и капая на осколок маски.
И тогда мир снова вспыхнул светом.
А вместе с ним вспыхнула боль.
Она пришла внезапно, хлынула в каждую клетку тела, пронзая его огнём. Вены вспыхнули раскалёнными нитями, дыхание перехватило, лёгкие будто сжались, не давая сделать даже вдох.
Баал хотел закричать, но голос застрял в горле.
А потом всё исчезло.
Боль ушла.
Тело стало лёгким.
Мальчик открыл глаза.
В его ладонях лежала птица.
Маленькая, небесного цвета. Её хрупкое тельце казалось почти невесомым, но она была жива.
Парень даже не успел удивиться...
Потому что увидел свои руки.
Они больше не были детскими.
Длинные, крепкие пальцы. Широкие ладони. Незнакомые, чужие.
Баал замер, ужасаясь тому, что не узнавал собственного тела.
Он резко отшатнулся, потерял равновесие и упал.
Перед ним — длинные ноги.
А когда он подался вперёд, на живот упали пряди чёрных вьющихся волос.
Его волосы.
Они тоже выросли.
Он не верил.
Трясущейся рукой коснулся их, провёл пальцами по густым прядям.
И вдруг ощутил, как что-то запуталось.
Дёрнул руку... и увидел.
Несколько чёрных волосков застряли между когтей.
Длинных.
Острых.
Чёрных.
Когтей, которые теперь были у него на руках.
Бел сбивчиво дышал, не в силах оторвать взгляда от своих пальцев.
Он ничего не понимал.
Что с ним произошло?
И тут раздался чей-то незнакомый голос.
— Хозяин.
Желтоглазый вздрогнул.
Резко вскинул голову, оглядываясь по сторонам, но вокруг никого не было.
— Хозяин...
Голос снова прозвучал.
Прямо в его голове.
Баал судорожно схватился за виски, сжал голову, зажимая уши ладонями, но это не помогло. Голос не исчез. Он звенел в его сознании, отчётливо, настойчиво.
— Хозяин. Я здесь.
Он распахнул глаза.
Прямо перед ним сидела маленькая голубая птичка.
Она смотрела на него.
Прямо на него.
— Ты... Это ты? — выдохнул Бел.
И она ответила:
— Да.
Черноволосый застыл.
Птица... говорит.
С ним.
Он совсем спятил.
— Нет, ты не сошёл с ума, — произнесла она, словно прочитав его мысли. — Ты действительно понимаешь меня. Как и я тебя. Вернее... мы слышим друг друга мысли.
— Понимаем? Слышим?... Мысли? — его губы дрожали. — Что за чушь?! Как это вообще возможно?!
— Потому что я – часть тебя, — спокойно ответила птица. — Потому что я была создана из твоих сил. Ты призвал меня.
— Но я ничего не делал!
Она мягко покачала головой.
— Это был ты. Я чувствую это. Я знаю.
— Хватит! — желтоглазый вскрикнул.
Он не мог больше этого слушать.
Эту бессмыслицу.
Этих странностей, которые преследовали его.
Этого непонимания, которое рвало его изнутри.
Он больше не хотел.
Ничего не хотел...
И вдруг Баал кое-что понял.
Кусок маски.
Часть отца.
Единственное, что осталось от него.
Она исчезла.
— Отец! — вскрикнул он, а затем, не разбирая дороги, бросился искать среди пепла.
Руками, еще не привыкшими к новой силе, он рылся в золе, хватался за обгоревшие куски дерева, клочья ткани, раскалённые камни.
Нигде.
Её нигде не было.
Он больше не слышал, что говорила эта странная птица.
Ему было плевать.
Все его мысли захлестнул один, пугающий, жуткий до дрожи страх.
Он потерял последнее, что связывало его с отцом.
Последняя нить исчезла.
Нет.
Он не мог этого принять.
Часть маски... Если бы она осталась, если бы была с ним, то и отец... отец тоже был бы с ним.
Он бы чувствовал его.
Словно это могло вернуть его.
Он вцеплялся в обломки, не замечая, как загоняет занозы в ладони, как режет кожу об острые края.
Когти вонзались в землю, царапали камни, разрывали золу, но он продолжал копать.
Продолжал искать.
Пока вдруг...
Под пальцами что-то хрустнуло.
Что-то твёрдое, но хрупкое.
Словно...
Он замер.
А затем осторожно поднял находку.
Горшок.
Вернее, то, что от него осталось.
Черепки, а в них — земля. Высохшая, пропитанная золой, но ещё живая.
Что-то в его голове дрогнуло.
Всколыхнулось, как давний, едва уловимый отзвук воспоминания.
— Ну, это тот, кто будет с тобой рядом до конца твоих дней.
Голос отца.
Перед глазами всплыл образ.
Благородный мужчина в чёрных одеяниях, его лицо скрыто деревянной маской оленя.
Стол, усыпанный землёй.
Изящные пальцы, очерчивающие контуры фигуры.
— Маленькую птичку, — тогда сказал он.
Бел застыл.
Воздух вокруг стал тяжёлым. Вязким.
А потом...
Он засмеялся.
Громко.
Прерывисто.
Истерично.
Смех сотрясал его грудь, выворачивал лёгкие, заставлял его содрогаться.
Он не мог остановиться.
Смеялся, пока по щекам не потекли слёзы.
— Неужели это было правдой?
Губы нервно дергались.
— Неужели ты знал?
Он вскинул голову, и в его глазах читалась смесь ужаса и осознания.
— Ты знал, что так будет? Ещё тогда?
Ответом была тишина.
Оглушающая.
Мёртвая.
Только птица.
Голубая птица, что смотрела на него.
Баал сглотнул.
— Это... ты...
Птица моргнула.
— Ты... и есть та самая птичка? — с усмешкой прошептал он.
Она не ответила.
Не было нужды.
Он понял.
Слишком поздно понял.
Почему отец вдруг захотел гадать.
Почему так хотел узнать, кто с ним будет.
Потому что отец знал.
Знал ещё тогда, что в будущем его не будет рядом.
Возможно, он просто хотел убедиться, что, когда его не станет, его нелюдимый сын не останется один...
— Неужели ты даже знал, что со мной произойдёт?
Голос Баала дрогнул.
— Глупое Божество... Какой же ты глупый!
Грудь сдавило.
Так сильно, что казалось, воздуха не хватит даже на следующий крик.
— Ненавижу... Ненавижу тебя!
Он стиснул зубы, а затем, не выдержав, заорал во всю мощь, разрывая воздух голосом.
— Мне не нужны были эти силы!
Кулаки сжались, ногти впились в ладони, но он даже не почувствовал боли.
— Мне не нужно это тело!
Он вцепился в себя, когтями разрывая кожу.
Будто это могло вернуть его прежнюю оболочку.
Будто это могло снова сделать его ребёнком.
А не тем, кем он стал.
— Мне не нужна эта чёртова птица!
Он размахнулся, хотел отбросить её прочь.
Но остановился.
Замер.
Он весь дрожал.
Гнев тряс его, переполнял.
Но потом...
Потом что-то в нём окончательно надломилось.
— Нет... — его голос вдруг ослаб. — Нет... я...
Он шагнул вперёд, пошатнулся.
А затем рухнул на колени.
Прямо в горячий пепел.
Руками вцепился в землю.
Будто хватался за неё, как за грудь отца.
Как за его одежду.
Как за него самого.
— Прости...
Голос сорвался.
— Прости меня...
Пепел разлетался, оседая на его щеках, смешиваясь со слезами.
— Прости, прости, прости...
Он сжимал чёрные комки, будто пытаясь удержать хоть что-то.
Но пепел утекал сквозь пальцы.
Рассыпался.
Словно умирал.
Снова и снова.
— Пожалуйста...
Слова застряли в горле.
Он задыхался.
— Просто вернись... — срывающимся голосом продолжал Баал.
Он отбил поклон, его руки сложились в мольбе, словно он молился какому-то невидимому Богу.
— Я обещаю больше не грубить тебе.
Лоб коснулся земли.
— Обещаю больше не вредничать...
Пепел оседал на плечах, как тяжёлое бремя.
— Обещаю тебя всегда слушаться...
Слёзы жгли глаза, падали в горячую золу.
— Пожалуйста... только вернись...
Он сжимал кулаки, снова и снова опускаясь в поклонах.
— Я умоляю...
Тишина.
Мир застыл.
Как напоминание.
Как бы он ни кричал, ни молил, ни рвал себе горло в отчаянии...
Отца больше нет.
Он больше никогда ему не ответит...