История минувших лет ч.8
Баал не приходил в себя уже четыре дня.
Он лежал на своём спальном месте в храме, неподвижный, словно сломанная кукла, утратившая всякий признак жизни. Его тело, казавшееся таким хрупким, уже не носило следов тех страшных ран, что оставила на нём разъярённая толпа в тот ужасный день. Они зажили ещё на следующий день, будто их никогда и не было, но внутри, в глубине его существа, продолжала кровоточить невидимая рана, которую нельзя было исцелить.
Отец спас его тогда. Вернулся вовремя. Не настолько рано, чтобы предотвратить случившееся, но достаточно, чтобы вырвать его из лап толпы, что была готова разорвать его на куски. Достаточно, чтобы унести окровавленного мальчика в храм, заслонить его собой от их ненависти. И теперь он не отходил от него ни на миг. Всё это время, все четыре дня, он был рядом, ждал, когда Бел очнётся, когда заговорит, когда хотя бы взглянёт на него.
Но юноша боялся.
Он боялся встретить в глазах отца то же, что видел в глазах людей.
Презрение.
Страх.
Отвращение.
Боялся, что тот, кто защищал его, кто сделал всё, чтобы спасти, наконец поймёт, кем он был на самом деле.
Монстром.
И потому он лишь притворялся спящим. Ему казалось, что если он останется в этом безмолвном забытьи, то сможет избежать неизбежного. Что если закроет глаза, отвернётся, замрёт – этот кошмар рассеется.
Но даже в неподвижности он слышал.
Слышал всё.
За стенами храма творился хаос.
И этот хаос был вызван им.
Гнев, подобно пожару, захватывал всё больше и больше людей. Он разгорался жадным пламенем, пожирая страх, сомнения, разум. Теперь его уже нельзя было остановить.
В первый день к храму пришёл старейшина.
Старик, потерявший дочь.
Он рвал на себе волосы, его слёзы капали на землю, смешиваясь с грязью, но вместе со слезами лилась и ненависть. Он умолял. Он требовал. Он кричал.
Он хотел справедливости.
Хотел возмездия.
Хотел, чтобы виновник поплатился той же монетой.
Смертью.
Но его мольбы остались без ответа. Божество стояло перед ним – молчаливое, неподвижное, словно высеченное из камня.
На второй день их стало больше.
Пятеро.
Те, кто знал погибшую женщину.
Те, кто верил старейшине.
Те, кто видел всё своими глазами в тот пагубный день.
Они не осмеливались войти в храм, но их голоса сотрясали его стены. Они взывали к Божеству, требовали, чтобы оно прислушалось.
Но тот оставался непреклонен.
— Бел не виноват, — отвечал он всё с той же печальной твердостью.
И эти слова лишь сильнее разжигали огонь.
На третий день их было уже пятнадцать.
Громче.
Злее.
Они не просто взывали – они предъявляли.
Они обвиняли.
Они рвали воздух криками.
— Ты защищаешь его!
— Ты ставишь его выше нас!
— Как ты можешь?!
Но даже тогда Божество не изменило своего решения.
И тогда настал четвёртый день.
Едва первые лучи солнца осветили гору, перед храмом стояла уже половина деревни.
Старики.
Женщины.
Мужчины.
Они больше не склоняли головы перед тем, кого ещё недавно называли своим спасителем.
Теперь их взгляды были другими.
Теперь их слова звучали иначе.
Раньше он был их покровителем.
Теперь он был им просто должен.
Обязан.
— Ты защищал нас!
— Ты оберегал нас!
— Ты должен и сейчас сделать правильный выбор!
— Ты наш Бог!
— Так поступи, как подобает Богу!
Но их голоса не изменили его решения.
Тогда их вера окончательно треснула по швам...
Настал пятый день.
И теперь небольшой храм окружили почти все жители деревни.
Люди больше не просили.
Люди больше не ждали.
Их терпение лопнуло, как натянутая до предела струна.
Они пришли не с мольбами.
А с приговором.
Даже дети, впитавшие в себя страх и ненависть родителей, стояли рядом. Их взгляды больше не были полны восхищения. В их глазах теперь горел тот же злобный огонь.
Суд вершился здесь и сейчас.
— Господин, ты должен принять верное решение! — гремел голос старейшины, перекрывая рев толпы. — Этот ребёнок не может больше оставаться здесь!
— Он проклятие! — выкрикнула женщина. — С тех пор, как он появился, с нашей деревней творится неладное!
— Наш урожай стал хуже!
— Наши дети болеют!
— Беды приходят одна за другой!
— И всё началось с него!
— Ты сам знаешь, что это не совпадение, Господин!
— Этот мальчик связан с Лилит!
— Он её порождение!
Голоса смешивались в единый зловещий хор, наполненный страхом и ненавистью.
Люди уже не были людьми.
Их разум затуманила слепая ярость. Они превратились в голодных зверей, что жаждали крови. Их клыки нацелились на проклятого ребёнка, на Бога, что встал на его защиту.
Их больше не интересовали его слова.
Их больше не заботили его наставления.
Они больше не видели в нём своего спасителя.
Они больше не верили в него.
— Почему ты его защищаешь?! — выкрикнул кто-то. — Почему ставишь его выше нас?!
— Он не сделал вам ничего плохого, — голос Божества был спокоен, но в нём звучала усталость. Печаль. — Неужели вы готовы пролить кровь ребёнка только из-за страха?
— Ребёнка?! — зло усмехнулся мужчина. — У него глаза демона! Мы сами видели их!
— Что, если завтра он убьёт нас?!
— Что, если в один день он обернётся против нас?!
— Ты сам не понимаешь, что творишь!
— Мы всегда верили тебе... но сейчас...
— Сейчас мы больше не будем тебя слушать!
Божество не отвечало.
Оно лишь стояло в дверях храма, словно последняя преграда, разделяющая две реальности.
— Уйди с дороги, Господин, — голос старейшины был твёрд. — Мы не хотим навредить тебе. Но если ты не сделаешь этого сам... мы сделаем это вместо тебя.
Толпа двинулась вперёд.
Не колеблясь.
Не сомневаясь.
Гнев вытеснил из них всё человеческое.
Теперь они были похожи на демонов.
Их лица исказила ярость, в глазах сверкало безумие, их души сжались до одной-единственной мысли.
Убить.
Избавиться.
Прекратить это раз и навсегда.
Но на их пути стоял Бог.
Он не двинулся.
Не отступил.
— Делайте со мной что хотите, — голос его был ровным. — Бейте меня. Проклинайте.
Он раскинул руки, словно призывая их.
— Но не берите на себя этот грех. Не трогайте ни в чем неповинного ребёнка.
Воздух застывшей тишиной повис между ними.
А затем первый камень разрезал его.
Удар.
Но он не шелохнулся.
— Не мешай нам!
Второй камень.
Третий.
Скоро это стало дождём.
Они осыпали его градом камней.
Существа, которого когда-то называли своим спасителем.
Которому молились.
Которого любили.
Теперь они ненавидели его.
За то, что он стоял между ними и их местью.
За то, что защищал порождение тьмы.
Их Бог.
Тот, кому они верили всей душой, кого возносили выше всего — теперь казался им предателем.
— Уйди с дороги! — закричал старейшина. — Иначе пеняй на себя!
Он не ответил.
Просто стоял, принимая каждый удар.
Кровь стекала по его коже, ткань разрывалась под ударами, но он не отступил.
Они могли забрать его силу.
Могли осквернить его имя.
Могли низвергнуть его.
Но пройти через него — никогда.
И никто не смог.
Никто не смог пройти через него.
Отец, даже сейчас, истекая кровью, стоял между разъярённой толпой и своим сыном. Никто не смел сделать ни шага в его сторону, никто не решался переступить черту, которую он провёл своей непоколебимой решимостью.
А Баал... он слышал всё.
Каждое слово, наполненное злобой.
Каждый выкрик, обжигающий душу.
Каждый удар, разбивающий плоть его отца.
Тело мальчика дрожало. Он сжался в комок, забившись в самый дальний угол храма. Закрыл уши ладонями, уткнулся лицом в пол, стиснул зубы до боли. Закрыл глаза, но это не помогало.
Голоса всё равно звучали в голове.
Громче.
Резче.
Они напоминали змеиный шёпот, ядовитый, разъедающий изнутри.
«Это моя вина...»
«Из-за меня он страдает...»
«Если бы меня не было...»
Он прикусил губу до крови, но это не заставило мысли замолчать. Они вгрызались в разум, не давая вздохнуть.
Когда всё закончилось, когда храм вновь погрузился в тишину, Бел услышал, как отец вошёл внутрь.
Тяжёлые, медленные шаги.
Измождённые.
Слышал, как он опустился на колени, как выдохнул, пытаясь собрать остатки сил.
Мальчик даже не осмелился поднять голову. Лишь стиснул зубы и замер.
Он понял.
Если он останется... то сделает только хуже.
Ночь окутала храм своим чёрным покрывалом.
Баал ждал. Ждал, пока дыхание отца станет ровным. Ждал, пока убедится, что он спит.
Тогда он тихо приподнялся, сжимая дрожащие пальцы в кулаки.
Оглянулся.
Мужчина спал.
Рядом с ним, в полумраке, лежал олень. Он поднял голову, глядя на паренька... В его глазах не было осуждения. Только тихая, немая грусть.
Юноша стиснул зубы и отвёл взгляд.
Он знал, что должен уйти.
Но не хотел.
Но обязан...
Развернулся, шагнул к двери. Протянул руку, которая колебалась между чувствами и жалкой решимостью.
— Собрался уйти, даже не попрощавшись?
Он вздрогнул.
Голос был спокоен. Как всегда.
Но внутри этого спокойствия таилось нечто иное.
Мягкое.
Тёплое.
Раненое.
Бел сжал кулаки, не оборачиваясь.
— Думаешь, своим уходом ты сделаешь мне легче?
Он зажмурился, сжался всем телом.
— Я... без меня тебе будет лучше, — его голос дрожал. — Как только я появился... у тебя начались проблемы. Я приношу лишь несчастья и зло...
Тишина.
А затем тихий, ровный ответ:
— Это не так.
Сердце дрогнуло.
Как будто что-то, что он долго пытался удержать, теперь пыталось вырваться наружу.
— Ты не несчастье и не зло, — голос отца был мягким, но твёрдым. — Ты просто несчастный ребёнок, с которым случилось слишком много плохого.
Баал прикусил язык, сдерживая крик.
Как же хотелось в это верить...
Как же хотелось поверить, что это правда...
— Я... — его голос осёкся, дрожащий, сломленный. — Я ничего не делал с той женщиной...
Его плечи содрогнулись, когда он сказал это вслух. Он должен был сказать это, даже если уже ничего не изменить. Он не мог уйти, не сказав.
И тогда собеседник произнёс:
— Я знаю.
Простые слова.
Но они, словно оковы, сорвались с его груди.
Черноволосый дёрнул голову вверх, глядя на него в темноте.
Губы задрожали.
— Это... всё Лилит.
Отец кивнул.
— Я верю тебе.
В горле встал ком.
— Но... все уверены, что это я...
— Они ошибаются.
— Но они никогда не поверят...
— Я верю.
Бел задрожал. Почувствовал, как руки отца легли ему на плечи — легко, но крепко.
— Ты не виноват.
Три простых слова.
Но как же они были ценны.
Он не понял, как оказался в этих руках. Не понял, как почувствовал это тепло, укрывающее его, словно покрывало.
Как это могло быть правдой?
Как мог кто-то не презирать его?
Как мог кто-то до конца верить ему?
— Больше не прячься, не убегай, не молчи.
Голос был тихим, но в нём звучала нежность.
— Просто скажи, чего ты действительно хочешь.
— Но...
— Скажи мне правду. И я сделаю всё, чтобы исполнить её.
Желтоглазый задрожал, закусил губу.
Впервые за долгое время он позволил себе подумать, чего он хочет.
Не о том, что должен.
Не о том, что надо.
А о том, что хочет он сам.
И тогда...
Тихо, едва слышно...
Он прошептал своё самое сокровенное желание:
— Я... хочу остаться...
Отец не ответил сразу, но Баал почувствовал, как пальцы крепче сомкнулись на его плечах. Как будто он действительно пытался удержать его здесь.
— Тогда оставайся.
Голос был тёплым.
Ровным.
Уверенным.
— Здесь твоё место. Здесь твой дом. Рядом со мной.
И как только эти слова прозвучали, мальчик больше не смог сдерживаться.
Он резко обнял его, уткнулся лицом в его плечо. Прижался так крепко, словно пытался прилипнуть к нему, словно хотел навсегда остаться в этих руках.
С этим глупым Божеством.
С этим странным мужчиной, что назвал себя его отцом.
С единственным, кто до последнего был на его стороне...