Пение канарейки (редактируется)

Раннее утро наполнило храм мягким полумраком. Солнце едва показалось из-за горизонта, растекаясь по небу тонкими золотыми линиями. В тишине раздалось ленивое ворчание: Баал нехотя потянулся, сморщил нос и медленно приоткрыл глаза. Первые секунды он лишь бездумно разглядывал деревянный потолок, но вскоре в голове вспыхнула мысль — что-то было не так.

Тишина.

Обычно в это время слышался негромкий шум: шаги, шорох ткани, негромкий скрип дерева, но сейчас храм был пуст. Бел приподнялся на локтях, огляделся. Отец... Его нигде не было, да и Пятнышка тоже.

Мальчик встал, встряхнул плечами, прогоняя остатки сна, и босыми ногами ступил на прохладный пол, выйдя на улицу, чтобы осмотреться.

Отец стоял неподалёку, на высоком склоне. Около него спокойно застыл олень. Мужчина держал в руках корзину, накрытую белой тканью, но взгляд его был направлен вдаль. Он словно не замечал ни утреннего ветра, ни солнечного света, ни даже самого Баала. Будто что-то тяжёлое тянуло его мысли прочь, далеко за горизонт.

Паренёк сделал пару шагов вперёд, собираясь окликнуть его, но в этот момент олень первым повернул голову в его сторону. А следом и отец отвёл взгляд от дали и посмотрел на него.

Юноша уже раскрыл рот, чтобы спросить, что тот делает с самого утра, но мужчина заговорил первым.

— Почему ты без маски?

Голос его был строже, чем обычно.

Ребёнок опешил, машинально коснулся лица и лишь тогда понял, что забыл её надеть.

— Здесь же всё равно никого нет, — пробормотал он, нахмурившись. — Рано утром, на горе, кроме нас, никого и быть не может.

Но Божество не смягчилось.

— День или ночь, люди рядом или нет — не важно. Ты всегда должен быть в маске.

Баал раздражённо выдохнул и, отводя взгляд, буркнул:

— Понял.

Мужчина тихо вздохнул. Кажется, заметил, что дитя слегка на него обиделось. Несколько секунд он колебался, а потом подошёл ближе и протянул корзину:

— Вот, возьми. Там твои любимые персики.

Бел настороженно покосился на него, но стоило ему сдёрнуть ткань и увидеть, что корзина доверху набита спелыми фруктами, как все раздражение тут же улетучилось. Его жёлтые глаза вспыхнули радостью.

Но восторг тут же сменился сомнением.

Отец никогда просто так не баловал его едой. Еда — это строго, только в меру. Почему вдруг он изменил своим правилам?

Ответ не заставил себя долго ждать.

— Мне придётся уйти, — спокойно произнёс мужчина.

Радость мальчика угасла. Он сжал пальцы на ручке корзины и нахмурился.

— Опять? — голос его был резче, чем он хотел. — Не слишком часто ты куда-то уходишь?

Мужчина помолчал. Он и сам не хотел оставлять сына. Но выбора не было.

— В этот раз мне придётся уйти дольше обычного, — сказал он, а потом, смягчив голос, добавил: — Ты справишься?

Баал не ответил. Вместо этого он задал встречный вопрос:

— Куда и зачем ты уходишь?

Мужчина снова замолчал. Несколько секунд он будто взвешивал, что можно сказать, а что нет. Затем медленно поднял руку и указал куда-то вдаль, в сторону восхода.

— Меня ждёт важный путь.

Баал проследил за направлением его взгляда, нахмурился и недоумённо спросил:

— Но ты же говорил, что нам нельзя покидать эти края. Что мы всегда должны быть на этой горе.

— Так и есть, — кивнул собеседник. — Но пока здесь есть ты, я могу уйти ненадолго.

Мальчику это совсем не нравилось.

— А зачем? — он пристально посмотрел на отца.

Родитель не сразу ответил. Он протянул руку, провёл пальцами по его волнистым волосам.

— Там я найду решение. Решение, которое поможет.

Он говорил спокойно, но Баал не пропустил того, как на миг голос его дрогнул.

Поможет? Кому?

— Так ли уж необходимо тебе что-то решать? — тихо пробормотал он, отстраняясь.

Под маской мелькнула слабая улыбка — но странная, грустная.

— Я должен, — негромко ответил он. — Ради твоего будущего.

Баал резко вскинул на него взгляд.

Ради моего Будущего? А что с ним не так? Хотел спросить он, но мужчина не дал ему шанса заговорить. Он развернулся к оленю, провёл ладонью по его морде и объявил:

— Мне пора.

Он вновь повернулся к Белу, его голос стал твёрже.

— Не забывай о своих обязанностях. Не важно, вижу я тебя или нет, ты должен делать то, что тебе полагается. Ты обязан охранять эту гору и не дать никому навредить жителям.

Мальчик сжал пальцы на ручке корзины и поморщился.

Опять он за своё.

Баал давно знал, что эти слова ничего не значат. От кого ему защищать их? Здесь, на вершине, никто не угрожал ни храму, ни людям. Да и если бы угрожал... Отец никогда не говорил ему ничего конкретного. Никогда не объяснял почему.

Потому что это был лишь очередной повод. Очередной способ держать его подальше. Подальше от того, чего он не должен был знать. От тайн, которые делили жители и Божество.

— И не забывай про маску, — добавил родитель, уже жёстче. — Никогда больше не выходи без неё на улицу.

Юноша буркнул:

— Ага.

Отец задержал на нём взгляд, будто хотел что-то сказать. Но передумал.

Развернулся и ушёл.

Ребёнок застыл на месте, наблюдая, как силуэт мужчины постепенно растворяется в утреннем свете.

Когда его фигура окончательно скрылась за горизонтом, Бел склонил голову и посмотрел на корзину с персиками, которую всё ещё сжимал в руках.

Ему больше не хотелось их есть...

Баал вернулся в храм, молча поставил корзину на стол и уселся в углу. Он просто смотрел на неё.

Обида, гнев, раздражение, грусть — всё смешалось в его голове. И виновата в этом была эта дурацкая корзинка.

Корзинка, которую дал ему отец.

Олень, что всё это время держался рядом, фыркнул. Затем ткнул его носом в плечо.

Паренёк поморщился и отодвинулся.

Но животное не отставало. Оно вновь ткнулось в него, потом снова — настойчиво, но не грубо. Как будто пыталось сказать: "Хватит сидеть, тебе есть чем заняться".

Мальца это только злило.

— Отстань, — раздражённо бросил он.

Олень фыркнул и снова ткнулся в него.

— Если тебе так надо — сам и иди! — сорвалось дитя. — А я с места не сдвинусь!

На этот раз животное не стало ничего делать. Оно просто замерло, будто оценивая его слова. А затем... ударило его копытом. Не сильно, но ощутимо.

Баал выругался, схватившись за ногу, а олень уже разворачивался к выходу.

Он ушел, а злой мальчик остался один.

В храме вновь повисла тишина.

Бел тяжело вздохнул, прижавшись спиной к стене, и посмотрел на корзину.

Два дня прошли в молчании.

Отец так и не вернулся. Пятнышко тоже. Он был совсем один.

А персики, что всё это время пролежали нетронутыми, начинали портиться. Их кожица сморщилась, кое-где потемнела.

Желтоглазый парень смотрел на них.

Он не знал, почему именно в этот момент рука сама потянулась к корзине. Почему он взял один из плодов, почему надкусил его, а потом жадно съел, не оставляя ни кусочка.

В груди что-то неприятно скручивалось.

Что-то, чего он не понимал.

Он потянулся за вторым персиком. Затем за третьим. За четвёртым.

Он ел, пока не набил рот, пока желудок не сжался болезненно от переизбытка пищи. Но даже тогда он не мог остановиться, пока не опустошил почти половину корзины.

И только после этого медленно поднял взгляд.

Он смотрел на остатки фруктов, на их разорванную кожицу, на косточки, что теперь валялись в корзине, и не мог понять, что это было.

Зачем он это сделал?

Он не знал.

Но внутри было странное ощущение. Будто что-то связало его изнутри в тугой узел.

Ребёнок даже не сознавал, что его мучала совесть...

Баал встал, натянул маску и вышел наружу. Солнце уже клонилось к закату, мальчик огляделся. Оленя нигде не было. Он молча вздохнул и, впервые без него, отправился в путь.

Дорога без животного заняла больше времени. Намного больше. Даже половину сада пройти оказалось сложнее, чем обычно.

Когда Бел наконец увидел родник, ему стало ясно, насколько сильно его мучила жажда. Переспелые персики, съеденные ранее, оставили во рту липкую пустоту, и язык будто прилип к нёбу.

Он опустился перед водой, чувствуя, как горло пересыхает. Несколько раз огляделся, удостоверившись, что никого поблизости нет. Память об отцовском наказе всё ещё оставалась в голове, но жажда была слишком сильна, и он уже не мог её игнорировать.

Медленно, с напряжением, он потянулся к завязкам своей маски. Вдохнув, снял её, будто торопясь избавиться от какого-то тяжкого бремени. Холодный воздух сразу коснулся лица, словно будто кто-то снял с него оковы. Мальчик зачерпнул воду ладонями и жадно припал к источнику. Прохлада была почти болезненно приятной, а горло, наполнившееся влагой, наконец обрело покой. Он поспешил сделать ещё один глоток, не в силах остановиться.

А потом...

Позади него раздался шорох.

Ребенок на миг замер, затем поморщился.

— Где ты шлялся, пятнышко? — пробормотал он, не оборачиваясь.

Ответа не последовало.

Черноволосый нахмурился и повернул голову.

Но оленя не было.

Вместо него в тени деревьев мерцали два жёлтых глаза.

Пугающие глаза, пристально смотревшие на него.

Мальчик не сразу понял, что происходит. Его тело среагировало раньше — интуитивно он сделал шаг назад, земля с хрустом осыпалась под ногами, и он рухнул на колени.

Его пальцы судорожно сжались, в них забилась влажная почва, но он этого не чувствовал.

Потому что не мог отвести взгляд от этих глаз.

— Ты... — прошептал он, ощущая, как сердце бешено стучит в грудной клетке, отдаваясь эхом барабана в уши.

Шипение раздалось неподалеку.

Долгое, затяжное, словно яд, что медленно впитывается в кости.

— Ба-а-ал...

Голос скользнул по его коже, холодный, будто змеиный хвост.

Мальчик сглотнул.

Он знал этот голос.

Помнил его.

Его тело помнило его тоже.

Каждая клетка, каждый мускул напрягся, словно в ожидании боли, и Бел замер, не в силах пошевелиться.

Жёлтые глаза мерцали в темноте.

Они не стояли на месте.

Перемещались, исчезая в тенях и появляясь вновь, будто сама ночь двигается, проникая в каждый уголок леса.

— Я думала... ты страдаешь, — продолжала она, и в голосе слышалась усмешка. Но она не несла в себе ничего доброго. Лишь холод, отвращение... и ярость. — Думала, ты мучаешься, что тебя ненавидят... Что ты сгниваешь среди этих тварей, среди их грязи...

Юноша стиснул зубы.

Слова обжигали, пробирали до самого нутра.

— Но ты... — её глаза снова мелькнули, уже в другой стороне. — Ты живёшь.

Шипение усилилось.

— Ты живёшь так, будто здесь твоё место.

Ребёнок судорожно сглотнул.

— Ты не прячешься, — продолжала Лилит. — Ты без опаски ходишь на этой земле... Ты не боишься показаться людям.

В этот момент он почувствовал, как холодные пальцы скользнули по его затылку.

Баал вздрогнул и резко обернулся.

Но там...

Никого.

Только лес.

Только темнота.

Но её голос теперь звучал прямо у него в ушах.

— Ты не должен.

Бел вцепился пальцами в землю.

— Ты не должен...

Глаза снова мелькнули.

— Я превращу твою жизнь в ад, в котором жила я!

В этот момент что-то оборвалось внутри него.

Мальчик не понял, когда страх сменился чем-то другим.

Гнев.

Жгучий, обжигающий, такой сильный, что от него мутился разум.

В одно мгновение он вскочил на ноги и рванул туда, где только что видел её глаза.

Но едва успел сделать шаг, как его что-то резко ударило по голове.

Мир перед глазами помутнел, тело полетело вниз, ударилось о землю, и сознание вырвали из него, будто сорвали шелуху с плода.

Баал резко распахнул глаза.

Что-то толкнуло его в бок. Нет, не что-то... кто-то. Он вздрогнул, судорожно осматриваясь, всё ещё ощущая, как сердце бешено колотится в груди. Но вместо мрака леса его окружали знакомые стены храма, а рядом стоял олень, который нетерпеливо фыркал и снова толкал его в плечо.

Мальчик моргнул, пытаясь осмыслить происходящее. Голова казалась тяжёлой, словно набитой свинцом, мысли путались.

Почему он здесь?

Он помнил, как был в лесу. Как увидел её. Как бросился на неё, а потом... пустота. Мрак, боль, падение. Он точно помнил это.

Но теперь он снова был в храме.

Никакого леса. Никакого родника. Никаких жёлтых глаз, горящих во тьме. Только он и олень.

Что это было?

Раньше ему никогда не снились сны. Но если это был сон, почему всё казалось таким реальным? Он ощущал, как сырой воздух вечернего леса бил в лицо, как под ногами  скользила влажная почва.

Но храм... храм был доказательством того, что он никуда не уходил.

Или всё-таки уходил?

Где граница между реальностью и иллюзией?

Юноша нахмурился, растерянность сковала его движения, но олень снова напомнил о себе. Он продолжал фыркать и настойчиво толкал его носом, будто пытался о чём-то предупредить. Бел раздражённо взглянул на животное.

— Что тебе надо?

Олень не отступил. Напротив, резко развернулся, подошёл к дверям храма и с силой ударил по ним копытом.

Малец застыл.

Обычно он так не делал.

— Ты чего? — он шагнул вперёд, но животное снова ударило копытом, теперь уже сильнее.

Что-то было не так.

Баал сглотнул, поднялся и провёл ладонью по лицу, отгоняя остатки непонятного оцепенения. Рядом, как и обычно, лежала его деревянная маска. Он машинально потянулся к ней, но, надев, тут же нахмурился — от неё пахло влажной землёй.

Неприятное чувство закралось в грудь. Он вновь напрягся, скользнул взглядом по храму и на миг застыл.

На столе, где лежала корзина с персиками, осталась лишь её половина. Часть плодов исчезла, а другая...

Гнилая тёмная кожура, покрытая липкой пленкой, вздулась, а тонкий кисловатый запах разложения заполнил воздух.

Мальчик сжал пальцы.

Он не ел их.

Не мог съесть.

Или...

Что-то внутри сжалось.

Но олень вновь фыркнул, словно торопя его, и паренёк, так и не разобравшись в своих мыслях, шагнул следом.