7
Лето в Сеуле стало для Феликса долгим, странным путешествием по краю двух миров. Жара, накрывшая город плотным, влажным одеялом, пахла раскаленным асфальтом, жареными закусками поджам с уличных лотков и сладковатой пыльцой, которую разносил редкий душный ветерок. Но внутри Феликса, под тонкой рубашкой, всегда висел холодок - и не только от металлической пряжки с выгравированной нотой на кожаном шнурке. Этот холодок был глубже, напоминанием о ледяном прикосновении и пустоте, которая осталась после Чонина.
Он похудел. Резче обозначились скулы, под глазами залегли стойкие фиолетовые тени - плата за бессонные ночи. Загар лег неровно, избегая мест, где он стоял в тени у забора. Руки, пострадавшие больше всего, заживали медленно. Кожа на пальцах и ладонях долго оставалась чувствительной, чуть шелушащейся, бледнее окружающих участков. На правой ладони, где пряжка впивалась при особенно сильном сжатии, образовалась маленькая, плотная мозоль. Он часто машинально касался ее пальцами левой руки, особенно когда погружался в мысли или тревогу.
Его комната превратилась в убежище-тюрьму. Вечерами он сидел на полу, прислонившись к кровати, в полумраке, нарушаемом лишь мерцанием экрана ноутбука или светом настольной лампы. На столе - стопка книг по истории музыки и композиции. В воздухе витал запах пыли и подгоревшего кофе из забытой чашки. Постоянно, тихим фоном, играла музыка. Чаще всего ноктюрны и этюды Шопена, «Лунный свет» Дебюсси, нежные корейские баллады. Он закрывал глаза, пальцы перебирая холодную пряжку на груди, вслушиваясь в каждую ноту, в каждый пассаж.
- Это твое, Чонин? - мысленный шёпот витал в тишине. - Похоже? Звучало ли это в твоей голове под обломками?
Ночью его настигали кошмары. Ледяной коридор, оглушительный грохот, крик, застрявший в горле, и глаза - огромные, темные, полные немого ужаса и мольбы. Он просыпался в холодном поту, сердце колотилось, рука судорожно сжимала пряжку. Лунный свет через жалюзи рисовал на полу холодную полосу. Тишина давила, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием и тиканьем часов. Воздух казался густым, как сироп.
Его путь неизменно вел к забору. Старую сетку сменил высокий, глухой забор из профнастила, увенчанный колючей проволокой. На воротах висел массивный замок и угрожающая табличка: «Строительная площадка. Вход воспрещен. Опасно!». По ту сторону стоял вагончик охраны, откуда неслось хриплое радио. Но главным были звуки разрушения: рев дизельных экскаваторов, скрежет рвущегося металла, грохот падающих бетонных плит и кирпичей, резкие, неразборчивые крики рабочих. Серые, едкие облака пыли постоянно поднимались в небо, оседая на листьях деревьев и на коже Феликса. Он стоял в тени старого вяза, прислонившись к шершавой коре, и смотрел, как исчезает его тайный мир. Каждый удар ковша по знакомой стене отдавался тупой болью в груди. Иногда в грохоте ему чудился обрывок мелодии, в клубах пыли - мелькнувший полупрозрачный силуэт. Но это были лишь призраки его тоски.
Однажды, не выдержав, он подошел слишком близко к воротам, пытаясь заглянуть в щель. Из вагончика вышел грузный мужчина в заляпанной краской каске и заношенной робе.
- Эй, парень! - крикнул он хрипло, размахивая рукой. - Отойди от ворот! Не видишь - опасно! Балка запросто рухнет! Кишкам привет передашь! Тут гулять нечего! Шагай отсюда! - Лицо охранника выражало лишь усталую безучастность. Феликс молча отступил, комок обиды и бессилия сдавил горло. Мир стирал Чонина методично и беспощадно.
***
Поездка в Пусан с семьей стала попыткой бегства, но привела его в самое сердце памяти Чонина. Кафе «У Моряка» оказалось маленьким, тесноватым, с низкими потолками. Стены были сплошь увешаны старыми фотографиями кораблей, рыболовными сетями, стеклянными поплавками и выцветшими картами. Деревянные столы и стулья были потерты временем. Главное - старое, явно расстроенное вертикальное пианино в углу, покрытое слоем пыли и потертым бархатом. Воздух был насыщен смесью крепкого кофе, свежей выпечки, жареных морепродуктов с кухни и непременного йода и соли морского бриза.
Феликс сидел у окна с видом на порт. Перед ним стояла кружка горячего шоколада - густого, темного, с шапкой взбитых сливок, но без зефира. Он медленно помешивал напиток, наблюдая, как сливки тают, образуя мраморные разводы. Вкус был хорошим, но не таким, каким его описывал Чонин. Его взгляд постоянно возвращался к пианино. За соседним столиком туристы громко смеялись. Одна из девушек подошла к инструменту, смахнула пыль и неуверенно тронула клавиши. Раздался фальшивый, дребезжащий звук. Она попыталась сыграть простую мелодию, но расстроенное пианино искажало каждую ноту в какофонию. Смех усилился, девушка смутилась и отошла.
Феликс закрыл глаза. Он представил Чонина здесь, живым, смотрящим на те же корабли, мечтающим сыграть на этом пианино, несмотря ни на что. Шоколад обжигал губы, но внутри оставалось холодно.
- Вот он, Чонин, - мысленно шептал он. - Твое место. Я здесь. Я ищу тебя.
Он открыл глаза, купил у бармена открытку с видом кафе и море. На обороте он ничего не написал, просто положил ее в блокнот рядом с наброском нот - его попыткой записать мелодию, эхом звучавшую в его памяти из пыльного коридора.
Встречи с друзьями в том же Пусане, в прохладных кафе казались ему спектаклем. Яркие, шумные пространства, заполненные гулким смехом, шипением кофемашин, звоном посуды. Воздух пах свежесмолотым кофе, сладкой выпечкой и холодными напитками с сиропом.
Джинхо, загорелый и энергичный в яркой футболке, заказывал огромный стакан фраппучино со взбитыми сливками и карамелью.
- Ну что, Ледяной Человек, оттаял? - подкалывал он. - Хватит маяться дурой у той стройки! Пошли с нами на фестиваль! Там группы классные, девчонки... Море позитива! Нечего с призраками общаться! - Его широкая улыбка не скрывала полного непонимания.
Соён, практичная и наблюдательная в очках, аккуратно отламывала кусочек макаруна (розового, с малиновой начинкой).
- Слушай, Феликс, - говорила она рассудительно. - Я понимаю, тема была эмоциональная. Но ты зациклился. Это нездорово. Твой призрак... он сделал свое дело - подарил тебе «отлично». Теперь пора отпустить. Живи настоящим. - Ее взгляд был умным, но холодновато-отстраненным. - Эти твои походы к забору... это уже походит на манию.
Минхо, спокойный и заботливый, заказывал американо. Он часто просто клал свою большую, теплую руку поверх руки Феликса на столе на мгновение.
- Как руки? - спрашивал он просто. - Совсем прошло онемение? - Его молчаливая поддержка была островком спокойствия. - Может, съездим куда? На природу? Тишина, воздух... поможет развеяться.
Феликс сидел напротив них, отстраненный, крутя в пальцах соломинку от почти нетронутого холодного мокко. Он слабо улыбался на шутки Джинхо, кивал на доводы Соён, благодарно сжимал руку Минхо.
- Да, оттаял, - отвечал он Джинхо. - Спасибо за приглашение, но... не сегодня.
- Я знаю, Соён, - соглашался он. - Просто... нужно время. Чтобы переварить.
- Руки в порядке, спасибо, Минхо, - успокаивал он друга. - Поездка... звучит неплохо. Подумаю.
Но внутри он знал правду. Его настоящее путешествие было поиском одной-единственной, неуловимой мелодии в шуме мира. Лето шло к концу. На месте руин корпуса №5 росло новое, чужеродное здание. А Феликс носил с собой ледяную пряжку и теплеющую надежду. Обещание, данное в кромешной тьме, было его компасом. Ищи. Жди. Верь. Возвращение в Сеул означало возвращение к месту, где все началось. И где, возможно, должно было продолжиться.