8
Сентябрь 2025. Сеул. Старшая школа. Второй семестр: Сентябрь, Октябрь, Ноябрь, Декабрь.
Первого сентября воздух Сеула был прохладным и влажным. Золотистый свет лился через высокие окна школьных коридоров, освещая оживленные лица учеников, вернувшихся на второй, решающий семестр выпускного года. Шум голосов, смех, шелест страниц новых учебников наполняли пространство. Феликс шел, его взгляд невольно скользнул по холодным стеклянным фасадам нового «Академического крыла», выросшего на месте старого корпуса №5. Знакомая грусть кольнула сердце, но ее тут же вытеснило горячее, упрямое предчувствие. Его пальцы нашли под воротником темно-синей рубашки холодную железную пряжку. Сегодня металл не казался ледяным - он словно вибрировал тихим ожиданием. Жди. Я верю. Он придет.
В классе витал запах свежей бумаги и осенней сырости из приоткрытых форточек. Феликс занял свое место у окна. Тени под глазами, следы летних бессонных ночей, были светлее, но все еще заметны. Однако в его взгляде горела искра - упрямая, неистребимая надежда. Джинхо щеголял в кислотно-зеленой футболке, Соён сосредоточенно изучала планшет, Минхо кивнул ему ободряюще. Дверь класса открылась.
Время замерло.
За учителем, господином Кимом, стоял юноша. Высокий, стройный, но с какой-то хрупкой, почти болезненной вытянутостью, словно растение, выросшее в тени. На нем была безупречная, но слегка мешковатая университетская форма. Темные волнистые волосы обрамляли лицо с фарфорово-бледной кожей. Но главное - глаза. Огромные, миндалевидные, глубокого теплого карего цвета. Та самая бездонная глубина. Знакомая до мурашек, до боли в груди. В них читалось смущение, глубокая усталость и что-то хрупкое, неуловимое - будто он только что очнулся от сна, длившегося столетия. Его глаза.
- Знакомьтесь, - торжественно произнес господин Ким, - Ян Чонин из Шанхая. Присоединяется к нам в этом семестре по поистине исключительному стечению обстоятельств. Прошу, поддержите нового одноклассника.
Юноша поклонился. Его голос, чистый и звонкий, как колокольчик, окрашенный певучим акцентом, подбирал слова осторожно:
- Очень рад быть здесь. Надеюсь на вашу доброту и помощь. - Он улыбнулся - застенчиво, тепло, но в самой глубине его огромных глаз таилась немая печаль. Его улыбка.
Имя Чонин ударило Феликса, как ток. Он впился ногтями в ладони, когда новичка посадили на соседнее место. От Чонина исходил легкий запах хлопкового мыла и чего-то стерильного, больничного. Чонин повернулся к нему. В его глазах не было простого любопытства. Там было потрясение. Безмолвное, ошеломляющее узнавание. Безмерная благодарность. И немой, мучительный вопрос. Ты?
- Я... Ян Чонин, - прошептал он, и голос его дрогнул почти неуловимо. - Ты... Феликс?
- Да, - выдавил из себя Феликс, его собственный голос звучал хрипло. Его рука инстинктивно потянулась к пряжке под рубашкой. Глаза Чонина резко сфокусировались на этом движении. Вспышка узнавания. Затем - паника. Он схватил блокнот, вырвал листок и начал писать с отчаянной скоростью. Буквы скакали, бумага рвалась под сильным нажимом пера.
Исписанный листок лег перед Феликсом. Воздух перехватило у него в груди. Он начал читать:
«Я родился 17 лет назад в Шанхае. Родители - ученые. Три года назад мы приехали в Сеул. Через месяц... авария. На мосту. Меня выбросило через лобовое стекло. Черепно-мозговая травма. Множественные переломы. Кома. Глубокая. Потом... вегетативное состояние.»
Феликс почувствовал, как бешено заколотилось его сердце. Он читал дальше:
«Врачи в Шанхае не верили в улучшение. Родители перевезли меня сюда, в университетскую клинику Сеула. Лучшие неврологи. Три года. Трубки. Аппараты искусственного жизнеобеспечения. Родители говорили со мной каждый день. Ставили музыку. Шопен. Дебюсси...»
Следующий абзац был написан с таким отчаянным нажимом, что буквы врезались в бумагу:
«А я... спал. И снился Сон. Долгий. Яркий. Реальнее реальности. Я был здесь. В Сеуле. Но давно. Много десятилетий назад. Я был студентом. Любил музыку больше всего на свете. Умер. Там, в старом корпусе этой школы. Корпус №5. Потолок рухнул во время занятий, но я был на больничном и собирался домой. Помню боль. Темноту. Ледяной холод. Потом... я был Призраком. Застрял в тех руинах. Одиноким. Забытым всеми. Вечно холодным. Годы текли... Пока не встретил Тебя.»
Слезы застилали глаза Феликсу. Он видел, как дрожат плечи Чонина, сидевшего рядом. Он продолжил читать сквозь пелену:
«Ты был единственным. За все долгие годы. Кто увидел меня. Назвал по имени. Говорил со мной. Приносил горячий чай... ставил музыку... Пытался коснуться, хотя я был лишь тенью. Ты согрел мою душу. Дал надежду. Перед тем, как я исчез... перед тем, как родится снова... я пообещал. Тебе и своей душе. Я вернусь. В этой жизни. Если... Если Ты будешь ждать. Если Ты найдешь то самое место... где кто-то скажет моей душе: "Входи. Ты дома. Тебя ждали".»
Последние строки были написаны крупнее, увереннее, словно клятва:
«Я проснулся. Три недели назад. Здесь, в Сеуле. В той самой университетской клинике. Врачи говорят - чудо. Родители плачут от счастья. Я ЗНАЮ. Проснулся ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЖДАЛ. Потому что Ты нашел это место - эту школу, этот самый класс. Потому что Ты назвал меня по имени тогда... в прошлом... и назовешь сейчас. Ты дал моей потерянной, замёрзшей душе ДОМ, Феликс. Спас меня. Дважды. Спасибо.»
Листок дрожал в руках Феликса. Он медленно поднял глаза. Чонин сидел, сжав кулаки на коленях, по его бледным, почти прозрачным щекам беззвучно текли слезы. В его огромных карих глазах Феликс увидел ту же боль, ту же бездонную благодарность, ту же хрупкую, но непоколебимую надежду, что горела в нем самом все эти годы. Его Чонин. Живой. Здесь.
- Феликс... - имя прозвучало как выдох, полный невероятного облегчения и чего-то еще невыразимого.
- Чонин... - ответил Феликс, его голос сорвался. Его рука, будто сама собой, потянулась через узкий проход между партами. Пальцы осторожно, с величайшей нежностью, словно боясь разбить хрусталь, коснулись тыльной стороны ладони Чонина.
Чонин вздрогнул всем телом. Затем медленно, словно во сне, развернул ладонь. Его тонкие, холодные пальцы сжали пальцы Феликса. Тепло живой кожи - такое простое, такое невероятное - обожгло Феликса после вечного холода призрачных воспоминаний и трех лет ожидания.
- Я ждал, - прошептал Феликс, сжимая руку в ответ, слезы текли свободно по его щекам. - Каждый день. У стройки, на месте старого корпуса. В Пусане, куда уезжал на каникулы. В каждой ноте музыки, которую слушал... Искал тебя везде.
Чонин улыбнулся сквозь слезы. Солнечно. По-новому. Так, как он не улыбался еще в этой жизни.
- Нашел дорогу домой, - его голос окреп, в нем зазвучала знакомая Феликсу мелодичность, певучесть. - Ты был моим маяком. Моей мелодией... единственной, что я слышал сквозь тьму... - Он свободной рукой осторожно коснулся ворота рубашки Феликса, там, где скрывалась пряжка. - Помню этот знак... смутно, как сквозь туман. Но помню.
Они сидели, крепко держась за руки, не замечая начавшегося урока, удивленных и любопытных взглядов одноклассников. Шум класса, голос учителя - все стало далеким, неважным фоном. Феликс наклонился чуть ближе, его дыхание смешалось с дыханием Чонина:
- Ты вернулся. По-настоящему. Домой.
Чонин закрыл глаза. Его пальцы сжали руку Феликса крепче, отчаянно, будто боясь отпустить. Когда он заговорил, это был сокровенный шепот, пропитанный слезами и бесконечной благодарностью - эхом давней боли и клятвой на будущее:
- Спасибо... за жизнь после смерти. Спасибо... за то, что сейчас... у этой новой жизни... есть шанс начать всё заново... С тобой.
Ледяная пряжка под рубашкой Феликса, та самая, что была холодным талисманом ожидания все эти годы, наконец согрелась от тепла его кожи и близости того, кого он ждал. Мелодия, которую он безуспешно искал все долгое лето в нотах и звуках города, зазвучала наконец рядом - живая, теплая, настоящая, дышащая. Ее имя было Ян Чонин. Его Чонин. Вернувшийся из долгого, векового сна смерти и забвения. Начавший все заново. Здесь. Сейчас. Вместе.