5
1 июня 2025. (Конец семестра. Защита проекта.)
Воздух в коридорах основного корпуса университета (где всегда принимали экзамен), вибрировал от пред экзаменационной лихорадки. Студенты и ученики сгорбленные над книгами, шелест страниц, нервный смешок, запах кофе из автоматов - всё сливалось в гулкий гимн приближающемуся финалу. Ли Феликс стоял у окна в пустом классе после защиты своего проекта, глядя в сторону пятого корпуса. Здание, заросшее буйной июньской зеленью, казалось сейчас не мрачным призраком, а затаившимся свидетелем. Его ладони были влажными, сердце все еще колотилось после выступления.
Проект. Он был блестящим. Не просто сухой отчет о событиях 13 апреля 1975 года. Это была живая, дышащая реконструкция. Он использовал найденные архивные фото, схемы корпуса, газетные вырезки, но главное - он вдохнул в историю личность. Рассказал о Ян Чонине не как о жертве, а как о талантливом юноше, мечтавшем о музыке, о море, о простых радостях вроде горячего шоколада в кафе «У моряка». Он говорил о надеждах, оборванных в один миг, о невыносимом одиночестве последних минут. Он не упомянул призраков, конечно. Но так ярко описал атмосферу заброшенного корпуса, звуки (реальные и воображаемые), ощущение застывшего времени, что комиссия слушала, затаив дыхание. Профессор истории, обычно скептичный, даже смахнул слезу. Феликс получил высший балл. Но триумф был горьковатым. Потому что настоящая история, истинная боль и радость, оставались там, за забором, среди руин.
Он не мог ждать. Отпросившись под предлогом недомогания (что было отчасти правдой - его трясло от пережитого напряжения), Феликс почти бегом направился к пятому корпусу. Солнце пекло немилосердно, контрастируя с вечной прохладой, ждавшей его внутри. Он протиснулся через дыру в заборе, сердце колотилось уже не от страха, а от нетерпения. Он должен был увидеть Чонина. Рассказать ему. Поделиться этой частичной победой. Услышать его голос.
Интерьер корпуса встретил его знакомым полумраком и запахом вековой пыли, смешанным с сыростью от недавних дождей. Но что-то было иначе. Воздух не просто висел - он напрягся. Как перед грозой. Феликс включил фонарь (теперь у него был мощный кемпинговый) и быстро зашагал по знакомому маршруту к западному крылу. Луч выхватывал знакомые разрушения: ту же груду кирпичей у входа в холл, те же свисающие провода, похожие на лианы забвения. Но пыль сегодня висела неподвижно, будто замерла в ожидании.
- Чонин! - позвал он, еще не дойдя до комнаты 207. Голос гулко отдался в пустоте. - Я здесь! Защитился! На «отлично»!
Он вышел на их «площадку» - относительно чистый участок коридора перед дверью 207, где они обычно сидели на обломках. И замер.
Чонин стоял у разбитого окна в конце коридора, спиной к нему. Его фигура была необычайно четкой, почти осязаемой в рассеянном свете, пробивавшемся сквозь дыры в крыше и плющ на окнах. Он был одет в свою привычную рубашку и жилетку, но сегодня они казались менее призрачными, более плотными. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки по швам. От него волнами исходил не просто холод, а мороз, заставляя Феликса инстинктивно натянуть тонкую ветровку.
- Чонин? - Феликс подошел ближе, тревога сжимая горло. - Что случилось? Ты слышал? Я рассказал о тебе. Они слушали! Они поняли...
Чонин медленно обернулся. И Феликс ахнул. Лицо призрака было бледным, как мрамор, но не от полупрозрачности, а от внутреннего напряжения. Его огромные темные глаза, обычно такие выразительные, полные то грусти, то любопытства, сейчас были пустыми. Как два черных бездонных колодца, в которых утонули все эмоции. Лишь в самой глубине тлел крошечный уголек невероятной боли.
- Я слышал, Феликс, - его голос был тихим, ровным, металлически-холодным. Совсем не таким, как обычно. - Поздравляю. Ты... молодец. Ты... сделал это. Для меня.
Феликс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это звучало как прощание.
- Спасибо, но... что не так? - Феликс сделал шаг вперед. Морозный воздух обжег лицо. - Ты... ты выглядишь... по-другому.
Чонин отвел взгляд, уставившись в трещину на стене.
- Они пришли, Феликс, - прошептал он, и в его голосе наконец прорвалась трещина, как на той стене. - Сегодня утром. Люди в касках. С бумагами... и инструментами. Они... ходили вокруг. Стучали по стенам... Заглядывали в окна. Говорили... громко. - Он сжал виски прозрачными пальцами, будто пытаясь выгнать звуки. - Я... я слышал. Потом... один из них... старший... сказал другому... громко, четко: «К осени отремонтируем. К новому учебному году откроем. Финансирование подписано».
Слова повисли в ледяном воздухе, как гильотина. Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал, что корпус ветхий, что разговоры о ремонте ходили годами, но чтобы так скоро? К осени?
- Нет... - вырвалось у Феликса, больше похожее на стон. - Это... это невозможно так быстро! Они не могут! Ты же... ты же здесь! Твоя комната... твои воспоминания...
- Они не знают, Феликс, - Чонин обернулся к нему, и в его пустых глазах теперь бушевала настоящая буря: страх, отчаяние, безысходность. - Они увидят только руины. Пыль. Они сломают стены... вывезут мусор... зальют бетон... покрасят... - Его голос срывался. - Они сотрут все. Каждый кирпич... который помнит. Каждый след... Каждый вздох этого места! И меня... Феликс... меня здесь не будет! Не останется ничего! Только... пустота. Вечная пустота.
Он замолчал, его фигура затрепетала, стала менее плотной, как будто сама новость разрывала его на части. Холод усилился до невыносимого. Феликс чувствовал, как немеют пальцы на ногах.
- Но... куда ты? - Феликс шагнул вперед, превозмогая ледяное сопротивление воздуха. Его голос дрожал. - Ты же дух этого места! Ты не можешь просто... исчезнуть! Ты должен... остаться! Где-то! Как-то!
Чонин горько усмехнулся. Звук был похож на ломающийся лед.
- Куда уходят призраки, когда их дом разрушают, Феликс? - спросил он, и в его голосе звучала древняя, нечеловеческая скорбь. - В никуда. В забвение. В тот самый холод и тьму... из которых я ненадолго вышел. - Он посмотрел на Феликса, и в его глазах вдруг вспыхнул отчаянный огонь. - Я... я не хочу забывать! Забыть тепло чая... звук твоего голоса... музыку из этой коробочки... Твое прикосновение! Я не хочу... снова быть в темноте... один... навсегда!
Последние слова он выкрикнул, его фигура резко пошатнулась, стала почти невидимой. Феликс, не раздумывая, бросился вперед. Он забыл про холод, про боль, про невозможность. Он протянул руки, пытаясь охватить, удержать этот ускользающий образ, эту душу, ставшую ему дороже всего на свете.
- Чонин! Нет! Держись! - Его руки погрузились в ледяной туман, окружавший призрака. Невероятный холод, как тысячи игл, впился в кожу, пошел вглубь, к костям. Он вскрикнул от боли, но не отдернул рук. Он видел, как его пальцы, запястья, предплечья мгновенно покрываются толстым слоем инея, белого, кристаллического, мерцающего в луче фонаря. Он сжимал пустоту, но чувствовал сопротивление, вязкое и ледяное, как сжимание кома снега голыми руками. - Я не дам тебе уйти! Не дам!
И тогда Чонин отозвался. Его полупрозрачные руки, дрожащие и слабые, поднялись. Он сосредоточил всю свою волю, все остатки своей призрачной сущности. Его пальцы, почти невидимые, коснулись покрытых инеем рук Феликса. И снова - контакт. Не такой сильный, как в прошлый раз, а слабый, дрожащий, но реальный. Ледяной ожог и... невероятное чувство связи.
- Феликс... - его голос был едва слышным шепотом, как дуновение ветра сквозь щель. - Мне... больно... Холодно... Страшно...
- Знаю, - Феликс стиснул зубы, пытаясь сжать ледяную дымку сильнее, передать хоть каплю своего тепла сквозь барьер смерти. Иней полз уже по его локтям, джинсовка хрустела от мороза. - Держись! Пожалуйста! Думай о тепле! О шоколаде! О музыке! О море в Пусане! Думай... обо мне!
Глаза Чонина, огромные и темные, заглянули прямо в его душу. В них была агония, но вдруг... там мелькнуло что-то еще. Что-то теплое. Воспоминание? Надежда? Любовь? Его фигура, почти растворившаяся, вдруг сгустилась чуть заметнее. Холод немного отступил, сменившись пронзительной, ледяной нежностью.
- Обещай... - прошептал Чонин, его прозрачные пальцы слабо сжали обледеневшие руки Феликса. - Обещай... что мы... еще встретимся. Не здесь... но... где-то. Когда-нибудь. Обещай мне, Феликс!
Слезы, мгновенно замерзая на щеках Феликса, текли ручьями. Он видел, как тает его надежда, как ускользает тот, кто стал центром его мира за эти месяцы.
- Обещаю! - выкрикнул он, голос сорвался на рыдание. - Клянусь! Мы встретимся, Чонин! Обязательно! Я найду тебя! В новом корпусе... на улице... в музыке... где угодно! Я найду тебя!
На лице Чонина, искаженном болью, расцвела улыбка. Слабая, печальная, но невероятно красивая и настоящая. Улыбка обретенной надежды и прощания.
- Я верю... - прошептал он. - Я буду... ждать. Ищи... меня, Феликс. Ищи... мою песню... - Его голос стал тише, растворяясь в тишине. - Спасибо... за все. За... жизнь... после смерти...
Его фигура заколебалась, как пламя свечи на сквозняке. Контакт рук ослаб. Ледяные пальцы Чонина стали прозрачными и прошли сквозь закоченевшие руки Феликса. Холод начал отступать, но не потому, что Чонин уходил, а потому, что его не стало. Он таял на глазах, как дымка под лучами утреннего солнца. Его очертания расплывались, светлели, теряли форму.
- Чонин! - закричал Феликс в отчаянии, пытаясь схватить ускользающий свет. Но его пальцы сомкнулись в пустоте, лишь иней с них осыпался мелкими кристаллами на пыльный пол.
- Помни... обещание... - еле слышный шепот, как эхо, прозвучал прямо у него в ушах. И... тишина.
Чонин исчез.
Феликс стоял посреди опустевшего коридора, обледеневший до плеч, дрожащий от холода и рыданий. Его руки были белыми от инея, одежда хрустела, дыхание вырывалось клубами пара в неподвижный воздух. Вокруг царила мертвая тишина, нарушаемая только далеким шумом города и его собственными всхлипами. Знакомый запах пыли и сырости казался теперь запахом могилы. Захлебываясь слезами, он опустился на колени среди обломков, рядом с тем местом, где всегда стоял Чонин. Он уронил голову на покрытые инеем руки и зарыдал навзрыд. Боль была острой, физической, как потеря части себя. Он потерял друга. Он потерял... то, что было гораздо больше, чем дружба. Ту хрупкую, невозможную связь, которая грела его изнутри все эти месяцы.
Он не знал, сколько просидел так. Время потеряло смысл. Когда слезы немного иссякли, оставив после себя пустоту и ледяную онемелость, он поднял голову. Его взгляд упал на дверь комнаты 207. И там, на том самом обломке плиты, где он когда-то оставил печенье якгва для призрака, лежал предмет. Не призрачный, а настоящий. Маленький, металлический, тускло поблескивавший в луче фонаря, валявшегося на полу.
Феликс, с трудом двигая закоченевшими конечностями, подполз. Это была старая пряжка от ремня. Простая, железная, со следами ржавчины. Но на ней, едва различимо, была выгравирована крошечная нота. Та самая нота, как на лацкане жилетки Чонина.
Чонин не просто исчез. Он оставил знак. Последний физический след своего существования. Обещание. Напоминание.
Феликс дрожащими, все еще ледяными пальцами поднял пряжку. Металл был холодным, но не призрачным. Реальным. Он сжал ее в кулаке, чувствуя, как холодок от нее смешивается с остаточным холодом в его теле, но уже не причиняя боли. Теперь это был оберег. Символ обещания.
- Я найду тебя, - прошептал он хрипло, глядя на темный проем комнаты 207. - Где бы ты ни был. Я услышу твою песню.
Он поднялся, с трудом разгибая одеревеневшие суставы. Взял фонарь. Бросил последний взгляд на опустевший коридор, на разбитое окно, на дверь в комнату, где началась и оборвалась жизнь Ян Чонина. Теперь это было просто старое здание, обреченное на снос. Душа его ушла.
Феликс развернулся и пошел к выходу, крепко сжимая в руке холодную металлическую пряжку с выгравированной нотой. Его шаги гулко отдавались в пустоте, звучали похоронным маршем по их общему прошлому. Но в его сердце, помимо боли, теплился крошечный огонек. Огонек обещания. Огонек надежды на встречу под другим небом, в другом времени.
Он вышел в яркий июньский день. Солнце обожгло кожу после корпусного холода. Шум жизни, голоса студентов, гудки машин - все это обрушилось на него, как волна. Он стоял у забора, глядя на мрачное здание, которое было для него целым миром. Миром, который скоро перестанет существовать. Он поднял руку с зажатой пряжкой к губам, коснувшись холодного металла.
- Жди меня, - прошептал он в безветренный воздух. И повернулся, чтобы уйти. Уйти в жизнь, которая теперь навсегда будет разделена на «до» и «после» корпуса №5 и призрака по имени Ян Чонин. Но с твердой верой в «еще когда-нибудь».