4
Их встречи продолжались почти весь семестр, и вот — май 2025.
***
Май в Сеуле был теплым, почти летним. Воздух дрожал от предвкушения каникул, но для Феликса главным маяком оставался мрачный силуэт пятого корпуса. Его встречи с Чонином перестали быть просто исследованием для проекта. Они стали необходимостью, кислородом. Каждый визит открывал новые грани личности Чонина: его тонкий юмор, его глубокая любовь к классической музыке (которую Феликс теперь усердно изучал), его мечты о путешествиях, которые так и не сбылись. И что-то еще... что-то невысказанное, но витающее в воздухе между ними, как пыль в лучах фонаря. Каждый взгляд Чонина становился чуть дольше, каждое его "спасибо" звучало чуть теплее. Феликс ловил себя на мысли, что его сердце замирает не только от нереальности происходящего, но и от этой странной, запретной привязанности.
Сегодня Феликс пришел позже обычного. Небо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, предвещая грозу. В корпусе было темнее и душнее, чем всегда. Воздух пах озоном и усиленной сыростью. Феликс направился к их месту у 207-й комнаты, ступая осторожно – в полумраке легче было споткнуться о скрытый обломок.
— Чонин? — позвал он, включая фонарь. Луч выхватил знакомые очертания разрухи, но призрака не было видно. — Чонин, я здесь.
Тишина. Только нарастающий гул ветра за разбитыми окнами и первые тяжелые капли дождя, забарабанившие по уцелевшим фрагментам крыши где-то вдалеке. Феликсу стало тревожно.
— Чонин? Все в порядке?
И тогда он почувствовал его. Не увидел – почувствовал. Резкий, пронизывающий холодок, исходивший из глубины комнаты 207. Он направил луч фонаря внутрь. Чонин стоял посреди завала, спиной к двери. Его фигура казалась... плотнее, чем обычно, почти осязаемой в полумраке, но при этом напряженной до предела, как струна. Он смотрел в темный угол, где когда-то стояла его кровать, его плечи были сведены, кулаки сжаты. От него волнами исходил холод, заставляя Феликса вздрогнуть.
— Чонин? — Феликс осторожно переступил порог комнаты. — Что случилось?
Призрак медленно обернулся. Его лицо было бледнее обычного (что для призрака о многом говорило), глаза – огромные, темные бездны, полные невыразимой боли и... страха. Настоящего, животного страха, который, казалось, законсервировался здесь на пятьдесят лет и только сейчас вырвался наружу.
— Дождь, — прошептал Чонин, его голос был хриплым, сдавленным. — Такой же... как тогда. В тот день. Перед... — Он не договорил, сглотнув несуществующий ком в горле. Его взгляд метнулся к потолку, где зияли черные провалы, открывавшие взгляду мрачные балки перекрытий следующего этажа. — Он стучал... по крыше. Так же... монотонно. И ветер... выл в щелях.
Феликс понял. Погода, эта надвигающаяся гроза, всколыхнула самые страшные воспоминания Чонина. Те самые, о которых он всегда говорил урывками, общими фразами. Сегодня, под аккомпанемент дождя и грома, похоже, плотина прорвалась.
— Ты... хочешь рассказать? — спросил Феликс очень тихо, подходя ближе. Холод от Чонина был почти физическим ударом. — О том утре? О том, что... произошло? Для моей работы. И... для тебя.
Чонин смотрел на него, и в его глазах шла борьба. Страх перед памятью и... доверие к Феликсу. Доверие, которое перевесило. Он медленно кивнул, его фигура слегка дрожала.
— Да, — выдохнул он. — Пора. Я... я должен. — Он сделал шаг из завала, вернулся в коридор, к их привычному месту. Но не присел. Он стоял, прислонившись к стене рядом с дверью в свою погибшую комнату, глядя не на Феликса, а куда-то сквозь него, в прошлое. Дождь за окном усилился, превратившись в сплошной гул. Гром грохнул где-то совсем близко, заставив Феликса вздрогнуть, а Чонина – съежиться, словно от удара.
— Тринадцатое апреля... — начал Чонин, его голос был ровным, но мертвым, как надгробная плита. — Пятница. Утро. Я... я чувствовал себя ужасно. Горло болело, голова раскалывалась, ломило все тело. Температура. Я пропустил пары уже два дня. Решил... что сегодня поеду домой. В Пусан. Вечерним автобусом. Мама... она всегда лучше знала, как лечить мои простуды. — На мгновение в его голосе мелькнула теплая нотка, тут же погасшая. — Я... я лежал здесь. — Он указал рукой в темноту комнаты 207. — В этой комнате. На кровати. У меня было... два соседа, но они ушли на занятия. Было тихо. Только дождь за окном. И ветер. Я... я пытался собрать вещи. Чемодан стоял открытый... тут. — Он показал на угол возле двери. — Но сил не было. Голова гудела. Я... я просто лежал, укрывшись одеялом, и слушал, как капли стучат по подоконнику. Думал о доме. О мамином супе. О том... как зайду в "У моряка", когда приеду. Может... сыграю что-то на том расстроенном пианино, если владелец разрешит... — Он замолчал, его взгляд потерялся в воспоминаниях. Холод от него усиливался, Феликс видел, как его собственное дыхание превращалось в пар.
— А потом... — голос Чонина резко изменился, стал напряженным, срывающимся. — Потом... я услышал звук. Сверху. Над моей головой. Не громкий сначала. Как... как скрип. Старых половиц. Или... как будто что-то тяжелое... поползло. Я... я не придал значения. Дом старый, скрипит постоянно... Но звук... он не прекращался. Он нарастал. Становился... влажным. Как будто... что-то пропитывалось водой и... рвалось. — Он сжал виски руками, его пальцы впились в прозрачные волосы. — И тогда... я почувствовал. Не звук. Вибрацию. Сквозь кровать. Сквозь пол. Она шла... отовсюду. Стены... они как будто... вздохнули. И запах... Резкий. Пыли... и... сырости. Гнилой сырости. Как из-под земли.
Феликс слушал, затаив дыхание. Он не записывал, не включал диктофон. Он просто слушал, впитывая каждый мучительный звук, каждую деталь кошмара. Интерьер вокруг как будто оживал в его воображении: маленькая комната, больной юноша на кровати, скрипящие, набухшие от дождя перекрытия над головой.
— Я... я сел на кровати, — продолжал Чонин, его голос теперь дрожал, как лист на ветру. — Сердце колотилось... как молот. Хотел встать... Но не успел. Это началось. — Он резко поднял голову, уставившись в черную пасть дыры в потолке. — Сначала... треск. Как выстрел. Прямо над головой. Потом... грохот. Как... как будто гора обрушилась. И... и пыль. Туча пыли... она хлынула сверху... через щели в потолке... Густая... белая... я не видел... ничего! — Он закашлялся, его прозрачное тело содрогалось от несуществующего спазма. — Я... я попытался вскочить... побежать к двери... Но... БАМ! Что-то огромное... тяжелое... ударило меня по спине... Сбило с ног... Придавило... к полу. Боль... Острая... жгучая... в спине... в ногах... Я не мог... пошевелиться! — Его голос превратился в стон, полный ужаса и беспомощности. — А сверху... все падало и падало... Кирпичи... балки... штукатурка... ГРОХОТ! Весь мир... рушился! Воздух... выбило из легких... Пыль... она лезла в нос... в рот... Я задыхался... Кричал... Но мой крик... тонул в этом... аду! — Он закричал последние слова, его призрачная форма заколебалась, стала почти невидимой от напряжения, а холод достиг такой интенсивности, что Феликс почувствовал, как немеют пальцы.
Феликс невольно сделал шаг назад, его собственное сердце бешено колотилось. Он чувствовал этот ужас, эту пыль, эту сокрушающую боль. Он видел это перед глазами: темнота, грохот, невыносимое давление, невозможность дышать...
— Потом... — голос Чонина внезапно стал тихим, пустым, ледяным. — ...тишина. Глубокая... мертвая тишина. Только... звон в ушах. И... капли. Капли воды... падали... мне на лицо. Сквозь... завал. Я лежал... придавленный... в темноте. Не мог... пошевелить ни рукой... ни ногой. Только... голова... немного свободна. Боль... она была... везде. Но... самое страшное... — он замолчал, и в его глазах стоял такой ужас, что Феликсу стало физически плохо, — ...я чувствовал... как холод... ползет по мне. Изнутри. Как будто... жизнь... просто... вытекает. Капля... за каплей. С каждой... каплей воды... сверху. Я знал... Я знал... что умираю. Один. В темноте. Под обломками... своего дома... своих мечтаний. — По его щекам катились прозрачные слезы, замерзая в ледяные дорожки, прежде чем исчезнуть. — Я... я пытался думать о доме... о маме... о папе... о море... о музыке... Но... было только... холодно. И... темно. И... одиночество. Такое... бесконечное... одиночество... — Его голос прервался, превратившись в беззвучный шепот. Он стоял, сгорбившись, трясясь, обхватив себя руками, как бы пытаясь согреться, хотя источником холода был он сам.
Феликс стоял как парализованный. Слова Чонина, его голос, наполненный смертельным ужасом и тоской, врезались в него острее любого ножа. Это был не сухой исторический факт. Это была агония. Свидетельство последних минут осознанной жизни восемнадцатилетнего парня. Феликс чувствовал себя виноватым. Виноватым за то, что заставил его пережить это снова. Виноватым за то, что он, живой и здоровый, стоит здесь и слушает, как другой умирает в воспоминаниях.
— Чонин... — его собственный голос звучал чужим, прерывистым. — Прости... Я... я не хотел... чтобы ты...
Чонин медленно поднял голову. Его лицо было искажено страданием, но в глазах, помимо боли, читалась странная... облегченность.
— Нет... — прошептал он. — Я... я должен был. Должен был... кому-то рассказать. Правду. Не легенды... не страшилки... а правду. Одиночество... темнота... холод... вот что там было, Феликс. Не призрачные стоны... а тихий... ужас... умирающего человека. — Он глубоко вдохнул, хотя дыхание ему было не нужно. — А потом... тьма сгустилась... и... я очнулся здесь. В этих стенах. Видя... как все меняется... как меня забывают... чувствуя... только холод... и эхо... того падения.
Он замолчал. Дождь за окном лил как из ведра, гром гремел, но в коридоре воцарилась ледяная, гнетущая тишина. Феликс видел, как Чонин дрожит от пережитого кошмара, от выплеснутой боли. Бездумно, повинуясь порыву, который был сильнее страха и рассудка, Феликс шагнул вперед. Он протянул руку. Не к призраку, а к тому месту, где холод был самым интенсивным – к центру дрожащей фигуры Чонина.
— Я здесь, — прошептал Феликс, его голос сорвался. — Ты не один. Больше не один.
И случилось невероятное. Его пальцы, вместо того чтобы пройти сквозь холодную дымку, встретили сопротивление. Не твердое, а вязкое, как густой туман, ледяное до боли. Но это было что-то! Чонин вздрогнул всем телом, его огромные глаза расширились от изумления. Он посмотрел на руку Феликса, погруженную в его призрачную грудь по запястье, потом – в глаза Феликсу.
Феликс сконцентрировался изо всех сил. Он не пытался обнять, он просто держал. Держал это ледяное, дрожащее воплощение боли и одиночества. Он чувствовал, как невероятный холод жжет его кожу, как мурашки бегут по всему телу, но он не отдернул руку. Он видел, как по его пальцам и ладони, там, где они соприкасались с эфирной субстанцией Чонина, стремительно расползается иней. Белый, кристаллический, мерцающий в луче фонаря.
— Феликс... — прошептал Чонин, и в его голосе не было боли. Там было потрясение. Благоговение. И какая-то неземная нежность. — Ты... ты касаешься меня...
— Да, — выдохнул Феликс, чувствуя, как слезы снова катятся по его щекам, но теперь это были слезы не только жалости, но и какого-то невероятного, преодолевающего время и смерть соединения. — Я касаюсь тебя. Я здесь. С тобой.
Чонин медленно, очень медленно поднял свою прозрачную руку. Она дрожала. Он посмотрел на покрытую инеем руку Феликса, затем на свою. Сосредоточив всю волю, все свое ускользающее существование, он опустил свою ладонь поверх руки Феликса.
Контакт.
Не прохлада. Ледяной ожог! Но и не пустота. Было ощущение. Вес? Давление? Энергию? Феликс вскрикнул от неожиданности и холода, но не отдернул руку. Его ладонь под прозрачной ладонью Чонина была теперь полностью покрыта толстым слоем инея, как рукавица. Он видел, как кристаллы льда быстро распространяются по рукаву его куртки. Но он также видел выражение на лице Чонина – чистое, безудержное изумление и блаженство. Это был первый настоящий, осознанный контакт с живым существом за пятьдесят лет ада.
— Тепло... — прошептал Чонин, глядя на место их соединения. Его пальцы слегка сжали покрытую инеем руку Феликса. — Я чувствую... тепло твоей руки... сквозь холод. Оно... как жизнь.
Они стояли так, замершие во времени: живой юноша и призрак, чьи руки были сплетены в причудливом, ледяном рукопожатии. Холод пронизывал Феликса до костей, слезы замерзали на щеках, но внутри него горел костер – костер сострадания, привязанности и чего-то гораздо большего. Исследовательская работа, проект, экзамен – все это исчезло. Остались только они двое, дождь, грохочущий снаружи, и немыслимая реальность этого прикосновения. Чонин смотрел на него, и в его темных, бездонных глазах, еще влажных от слез ужаса, теперь горел новый огонь. Огонь надежды. Огонь чего-то, что не смело назвать себя, но было сильнее смерти и времени. Феликс сжал его ледяные пальцы чуть сильнее, не в силах вымолвить ни слова. Все было сказано этим касанием в ледяной тишине корпуса №5.