3
Спустя пару недель.
—
30 апреля 2025.
Апрельский воздух был напоен ароматом цветущей вишни, но Феликс, как всегда по субботам, шел не любоваться сакурой. Его путь лежал к заколоченному корпусу №5. В рюкзаке, помимо блокнота и ручки для «исследовательской работы», лежали наушники, power bank и небольшой Bluetooth-динамик – сегодняшний подарок для Чонина. За несколько недель их встречи стали ритуалом. Страх сменился предвкушением, одиночество в руинах – странной, но глубокой дружбой, переплетенной с необъяснимой тягой.
Он протиснулся через привычную дыру в заборе. Весеннее солнце ярко освещало заросший двор, делая контраст с мраком внутри еще резче. Пахло свежей землей и гниющими листьями. Внутри корпуса царил привычный полумрак и вечный запах сырости и пыли. Луч его фонаря привычно выхватывал из темноты знакомые очертания разрухи: груды кирпичей, свисающие провода, зияющую дыру в потолке над бывшим холлом. Феликс направился к западному крылу, к их месту у двери в комнату 207.
— Чонин? Я здесь, — позвал он негромко, включая динамик и настраивая плейлист на телефоне.
Воздух перед дверью в 207-ю комнату снова заколебался, как поверхность воды от брошенного камня. Пылинки затанцевали в лучах фонаря. И вот он – Ян Чонин, материализовался из полумрака, как живая тень. Он выглядел чуть менее призрачным, чем в первый раз, контуры чуть четче, темные глаза ярче блестели в слабом свете. На нем была та же аккуратная рубашка и жилетка, но сегодня Феликс заметил крошечную, вышитую шелком ноту на лацкане жилетки – знак его страсти.
— Феликс, — его голос прозвучал теплее, увереннее. Он улыбнулся, и эта улыбка уже не была только печальной, в ней появилась искорка ожидания. — Что сегодня? Новые звуки?
— Да! — Феликс поставил динамик на относительно ровный обломок колонны у стены. — Я подумал... раз у тебя нет инструмента, я принесу тебе целый оркестр. Ну, почти. — Он включил музыку. Заливистые, ритмичные звуки современного K-pop заполнили гулкую пустоту коридора.
Чонин вздрогнул, широко раскрыв глаза. Он отшатнулся на мгновение, словно испугавшись громкости и незнакомого звучания. Его полупрозрачные руки инстинктивно поднялись, будто защищая уши.
— Так громко... и... так быстро! — воскликнул он, сморщив нос. — Это... что это? Какие-то... машины? Электричество?
Феликс сдержал смешок, быстро убавив громкость.
— Это современная музыка, Чонин. Популярная. K-pop. Вот, послушай что-то помягче. — Он переключил трек на нежную балладу в акустическом исполнении, с гитарой и чистым вокалом.
Чонин замер, прислушиваясь. Его напряженная поза смягчилась. Он медленно опустил руки, его взгляд стал рассеянным, устремленным внутрь себя. Он слегка покачивался в такт, его пальцы бессознательно перебирали воздух, как по клавишам невидимого пианино.
— Красиво, — прошептал он наконец. — Голос... как птица. А гитара... похоже на гаягым, но... иначе. — Он сделал паузу, вслушиваясь. — Но в моей голове... другая музыка. Старая. Как... теплый мед. Как шелк. — Он закрыл глаза, и его пальцы задвигались увереннее, будто извлекали незримые аккорды из тишины. На его лице появилось выражение глубокого сосредоточения и... счастья. Он начал тихонько насвистывать. Сложную, меланхоличную мелодию, которая странным образом переплеталась с современной балладой из динамика, создавая причудливый дуэт эпох.
Феликс завороженно смотрел. Видеть Чонина таким – ожившим, погруженным в свою страсть – было невероятно трогательно. Он достал из рюкзака термос (теперь это был их ритуал) и два бумажных стаканчика. Налил горячий шоколад.
— Держи, — сказал он, поставив один стаканчик на обломок плиты рядом с динамиком. Парок от напитка поднимался тонкой струйкой.
Чонин открыл глаза, мелодия оборвалась. Он подошел ближе, его прозрачная ладонь снова прошла сквозь стаканчик, но он задержал ее над паром.
— Шоколад... — он улыбнулся. — Я помню этот запах. В кафе рядом с вокзалом... там подавали самый лучший. Горячий, с зефиром. — Он вдохнул несуществующий аромат. — Спасибо, Феликс. За музыку... и за память.
Феликс присел на другой, более плоский обломок, отхлебнул из своего стаканчика. Тепло разлилось по телу, контрастируя с вечным холодком, исходившим от Чонина.
— Расскажи мне о том кафе, — попросил Феликс. — И о вокзале. О Пусане. Каким он был... тогда?
Чонин прислонился спиной к стене рядом с дверью в свою бывшую комнату. Его силуэт слегка просвечивал сквозь облупившуюся краску.
— Пусан... — его голос стал мягким, ностальгическим. — Шумный. Пах морем и рыбой... и углем от паровозов. Вокзал... огромный, гулкий, как сердце города. А кафе... маленькое, уютное. «У моряка», кажется. Там играло пианино. Старое, немного расстроенное, но... живое. — Он замолчал, его взгляд стал далеким. — Я часто туда заходил перед поездкой сюда. Мечтал... что когда-нибудь буду играть там сам. На своем концерте. — Он горько усмехнулся. — Глупые мечты.
— Не глупые, — возразил Феликс. — Ты же помнишь музыку. Ты только что... создавал ее из воздуха.
Чонин посмотрел на него, и в его глазах светилась признательность.
— Ты добрый, Феликс. — Он помолчал, словно собираясь с мыслями. — Знаешь... я кое-что нашел. Вернее... вспомнил, где оно должно быть. Внутри. В комнате. Под... под тем, что осталось от кровати.
Феликс насторожился.
— В комнате? Там же завал.
— Там... в дальнем углу, под балкой... есть пространство. Маленькое. Как ниша. Я... я прятал там кое-что ценное. На черный день. — Чонин выглядел немного смущенным. — Деньги... немного. И... фотография.
— Фотография? — Феликс встал, направляя луч фонаря в зияющий дверной проем комнаты 207. Внутри царил хаос: груда обломков, штукатурки, куски разбитой мебели. В дальнем углу, как и сказал Чонин, зловеще нависала треснувшая бетонная балка, подпираемая грудой кирпичей. Под ней действительно виднелся узкий проем, черный, как пасть.
— Там? — Феликс почувствовал прилив адреналина. Это была уже не просто беседа. Это было настоящее расследование, прикосновение к физическому прошлому Чонина.
— Да. Будь осторожен, — голос Чонина звучал тревожно. — Плиты... они ненадежны.
Феликс осторожно, на цыпочках, пробрался в комнату, минуя острые осколки и торчащую арматуру. Пыль поднималась тучами. Он присел на корточки перед нишей под балкой. Луч фонаря выхватил из мрака небольшой, искореженный осколками деревянный ящичек, похожий на шкатулку для рукоделия. Он был присыпан щебнем и покрыт толстым слоем пыли и паутины. Сердце Феликса забилось чаще. Он аккуратно, стараясь не потревожить балку, вытащил ящичек. Он был легким. Одна петелька оторвана, крышка покосилась.
Вернувшись в коридор, к Чонину, Феликс поставил шкатулку на плиту рядом со стаканчиком шоколада. Призрак смотрел на нее с невероятной интенсивностью, его полупрозрачные руки сжались в кулаки.
— Открой... пожалуйста, — прошептал Чонин, его голос дрожал.
Феликс осторожно приподнял покоробленную крышку. Дерево скрипнуло. Внутри, на бархатной, некогда темно-синей, а теперь выцветшей до серого подкладке, лежало несколько пожелтевших, истончившихся банкнот старого образца и... фотография.
Феликс бережно достал ее. Это был небольшой, квадратный снимок, пожелтевший по краям. На нем были запечатлены трое: молодая, улыбающаяся женщина с добрыми глазами и аккуратной прической; мужчина в очках, с серьезным, но теплым лицом, его рука лежала на плече женщины; и между ними – мальчик лет десяти. У него были огромные, знакомые Феликсу темные глаза, коротко стриженные волосы и застенчивая, сдержанная улыбка. На нем был аккуратный костюмчик с галстуком.
— Это... это мои родители, — голос Чонина сорвался, став едва слышным шепотом, полным неподдельной боли и тоски. — И... это я. В день окончания начальной школы. В Пусане. На набережной. — Он протянул руку, как будто хотел коснуться снимка, но остановился в сантиметре от него. Его пальцы дрожали. — Я... я так боялся ее потерять. Поэтому спрятал. Здесь. — Он замолчал, сжимая виски прозрачными пальцами, будто пытаясь удержать нахлынувшие воспоминания. — Мама... она плакала в тот день. Говорила, что я уже большой... Папа... купил мне мороженое. Ванильное. Оно капало на новый галстук... — По его щеке, казалось, скатилась прозрачная слеза, растворившаяся в воздухе, прежде чем достигла пола.
Феликс смотрел то на фото, то на Чонина. Грусть сдавила ему горло. Перед ним был не просто призрак. Перед ним был мальчик, оторванный от семьи, от жизни, застывший в мгновении перед трагедией. Он бережно положил фотографию на плиту рядом со шкатулкой, чтобы Чонин мог лучше ее видеть.
— Они... красивые. Твои родители. И ты... — Феликс улыбнулся. — Очень милый малыш.
Чонин слабо улыбнулся в ответ, с трудом справляясь с эмоциями. Он снова посмотрел на фотографию, и его взгляд задержался на изображении матери.
— Я... я хочу попробовать, — вдруг сказал он решительно, его голос окреп. Он сосредоточенно посмотрел на фотографию, лежащую на плите. Его рука, все еще прозрачная, но, казалось, собравшая всю волю, медленно потянулась к ней. Феликс замер, затаив дыхание. Пальцы Чонина коснулись не воздуха над снимком, а самой бумаги! Кончики пальцев слегка погрузились в пожелтевшую поверхность, как в густой туман, но не прошли сквозь! Они касались ее! На лице Чонина отразилось невероятное усилие и сосредоточение. По краю фотографии, там, где касались его пальцы, выступил легкий иней.
— Я... чувствую! — прошептал он с изумлением и восторгом. — Бумага... шероховатая... Холодная... Но... она есть! — Его пальцы дрожали, но он провел ими по краю фотографии, оставляя слабую, тающую полоску инея. Он коснулся изображения своего детского лица. — Здесь... я.
Это длилось всего несколько секунд. Потом его рука дрогнула, пальцы стали прозрачнее, и они снова прошли сквозь фотографию, не встретив сопротивления. Чонин вздохнул, опуская руку, выражение экстаза сменилось усталостью, но в глазах горел огонек невероятного достижения.
— Я... я сделал это, Феликс! Я коснулся!
Феликс улыбнулся, чувствуя странную гордость за него.
— Да! Ты сделал! Это невероятно! — Он осторожно поднял фотографию. Там, где касался Чонин, бумага была чуть влажной от растаявшего инея. — Видишь? Ты оставил след. Настоящий.
Чонин смотрел на влажное пятнышко с благоговением. Он поднял взгляд на Феликса. В его темных глазах светилась не только радость, но и что-то новое, теплое и глубокое. Благодарность, смешанная с растущей привязанностью.
— Спасибо тебе, — сказал он просто, но в этих словах был целый мир. — За то, что помог мне... вспомнить. За то, что помог мне... почувствовать.
Феликс почувствовал, как по его щекам сами собой скатываются слезы. Он быстро смахнул их.
— Давай... давай представим, что мы в том кафе? — предложил он неожиданно, указывая на динамик с тихо играющей балладой и на стаканчики со шоколадом. — В «У моряка». Тепло, пахнет кофе... и шоколадом. И где-то играет пианино. — Он улыбнулся.
Чонин рассмеялся – легкий, чистый звук, похожий на звон колокольчика. Он откинулся на воображаемую спинку стула.
— Хорошо, — он закрыл глаза, вдыхая несуществующий аромат кофе и моря. — Я... я как раз разучивал новую пьесу. Сложную. Но очень красивую. Хочешь... послушать?
— Конечно, — Феликс откинулся на своем «стуле» из обломка, закрыл глаза.
И снова тихий коридор заброшенного корпуса наполнился нежной, печальной и прекрасной мелодией, которую выводил призрак, касаясь невидимых клавиш. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь дыры в крыше, освещали пыль, танцующую в такт этой музыке из прошлого, и двух юношей, разделенных временем, но на мгновение соединившихся в общем пространстве памяти и тепла. Феликс слушал, и ему казалось, что он чувствует легкое дуновение морского бриза и слышит далекий гудок парохода. Их «кафе» было самым настоящим в эту минуту.