2
***
13 Апреля 2025.
Прошло почти шесть недель с той ошеломляющей встречи в руинах пятого корпуса. Шесть недель, в течение которых Феликс чувствовал себя так, будто живет в двух параллельных реальностях. В одной – обычный ученик 12 класса: уроки, болтовня с Джинхо и Соён, подготовка к тестам. В другой – человек, несущий в себе оглушительную, невероятную тайну. Мысли о том вечере не отпускали. Образ юноши с грустными глазами в старомодном костюме преследовал его во сне и наяву. Рациональная часть мозга отчаянно искала объяснения: галлюцинация от пыли, игра света и тени, нервное истощение. Но сердце, замирающее при каждом воспоминании о том взгляде, знало правду. Он был реален.
Сомнения грызли, но и тянули обратно, как магнит. Сегодня, в воскресенье, когда школа опустела, Феликс снова стоял перед зияющим провалом служебного входа в западном крыле. В руках он крепко сжимал небольшой термос с горячим сладким чаем и пакетик якгва (корейских медовых печений) – глупый, чисто человеческий жест, словно он шел на свидание, а не на встречу с призраком. Солнце светило ярче, чем в прошлый раз, но внутри корпуса царил все тот же вечный полумрак. Он глубоко вдохнул запах сырости и тлена и шагнул внутрь, включив мощный ручной фонарь (на этот раз он прихватил нормальный, а не телефон).
Интерьер казался еще более мрачным при ярком свете луча. Пыль висела в воздухе густыми облаками, взметаясь при каждом его шаге. Луч высвечивал жутковатые детали: гигантскую паутину, свисающую с обнаженной балки, как готический балдахин; трещину в стене, зияющую как рана; груду искореженной арматуры, напоминавшую скелет какого-то чудовища. Он медленно продвигался туда, где видел его в прошлый раз – к разбитому окну в конце коридора, рядом с едва читаемой надписью "Комната 207". Сердце бешено колотилось, ладони вспотели.
— Чонин? — его голос, громче, чем он планировал, гулко отдался в пустоте, заставив вздрогнуть даже его самого. — Ян Чонин? Ты здесь?
Тишина. Только капающая где-то вода и скрич-скрич его кроссовок по плитке, покрытой слоем грязи и осколков. Разочарование начало подкрадываться. Может, это действительно был сон? Или призрак появляется только в сумерках? Он направил луч в угол, где стояла фигура, – пустота.
— Я... я пришел поговорить, — снова попробовал Феликс, чувствуя себя нелепо. — О моей исследовательской работе. Я Феликс. Ли Феликс.
И тогда... воздух перед ним заколебался. Словно над горячим асфальтом в зной. Пылинки закружились в странном танце. И из этой вибрирующей дымки начал проступать силуэт. Сначала расплывчатый, как тень на мокром стекле, потом все четче, плотнее. Темные волосы, аккуратно зачесанные набок. Чистая, чуть выцветшая рубашка с галстуком под воротником свитера-жилетки. Брюки с идеальной стрелкой. И те самые глаза – огромные, темно-карие, с глубиной, в которой читались столетия одиночества и вопрос. Он стоял ровно там, где Феликс видел его в прошлый раз, но теперь его присутствие ощущалось физически – легкий холодок пробежал по коже Феликса, воздух стал гуще.
— Ты... вернулся, — голос Чонина был тихим, как шелест страниц старой книги, чуть эхом, но абсолютно ясным. В нем не было зловещей интонации призрака из фильмов – только удивление и какая-то хрупкая надежда. Он смотрел прямо на Феликса, его взгляд скользнул по термосу в руке юноши.
Феликс замер, забыв дышать. Видеть его снова, слышать его голос – это было одновременно потрясающе и невыразимо страшно. Он заставил себя сделать шаг вперед.
— Да. Я... я не мог не прийти. После того, как... — он запнулся, не зная, как назвать их первую встречу. — Ты... ты Ян Чонин? Тот студент? 1975 года?
Призрак – Чонин – медленно кивнул. Его губы тронула едва уловимая, печальная улыбка.
— Да. Ян Чонин. Я... остался здесь. — Он поднял прозрачную руку, словно оглядывая разруху вокруг. — В этом крыле. Здесь была... моя комната. 207. — Он указал на едва видную надпись на стене.
Феликс последовал его взгляду. Дверь в комнату 207 была полуразрушена, висела на одной петле. Внутри царил хаос: обломки мебели, груды штукатурки, разбитое окно. Он подошел ближе к дверному проему, свет фонаря выхватил из темноты уголок чего-то деревянного, резного – часть старой кровати или шкафа.
— Я читал о тебе, — сказал Феликс, поворачиваясь обратно к Чонину. Призрак оставался на своем месте, в нескольких шагах, словно некая невидимая граница отделяла его от физического пространства комнаты. — В газетах. В библиотеке. Ты... ты собирался домой. В Пусан. В тот день.
Глаза Чонина сжались от боли. Он отвел взгляд в сторону, к разбитому окну, за которым виднелись верхушки деревьев и современные корпуса университета, такие чужие.
— Да. Вечерний автобус. У меня была... сильная простуда. Голова раскалывалась. Я решил пропустить пары, собрать вещи... — Его голос дрогнул, стал еще тише. — А потом... грохот. Тьма. Боль. А потом... тишина. И я здесь. — Он обвел рукой пространство вокруг. — Всегда здесь. В этих стенах. В этих... воспоминаниях.
Феликс почувствовал комок в горле. Перед ним была не легенда, не страшилка для смельчаков. Перед ним была трагедия, застывшая во времени. Жизнь, оборванная в самом начале.
— Тебя... никто не видел? За все эти годы? — спросил он, не в силах сдержать любопытство.
Чонин покачал головой.
— Редко. Очень редко. Иногда... кто-то заглядывал. Смельчаки. Искатели приключений. Но они... — он сделал паузу, — они пугались. Кричали. Убегали. Никто... не оставался. Никто... не разговаривал. — Он снова посмотрел на Феликса, и в его взгляде была такая тоска и такая благодарность, что Феликсу стало не по себе. — Ты... первый. Кто вернулся. Кто... назвал меня по имени.
Феликс не знал, что сказать. "Пожалуйста"? "Не за что"? Как реагировать на благодарность призрака за то, что ты просто не убежал от него в ужасе? Он неловко поднял термос и пакет с печеньем.
— Я... я принес чай. И якгва. Теплое. На всякий случай. Хотя... — он запнулся, осознавая абсурдность ситуации, — я не знаю, можешь ли ты... это принять? Понюхать? Попробовать?
Чонин смотрел на термос с искренним, почти детским любопытством. Он осторожно, почти неуловимо, сделал шаг ближе. Холодок усилился. Он протянул руку, и Феликс замер, наблюдая, как полупрозрачные пальцы прошли сквозь пластик термоса, не встретив сопротивления. На лице Чонина мелькнуло разочарование, но тут же сменилось мягкой улыбкой.
— Тепло, — прошептал он, держа ладонь над термосом. Его пальцы дрожали, как листья на ветру. — Я... чувствую тепло. И запах... сладкий. Как... дома. — Он закрыл глаза, вдохнув несуществующий аромат. — Спасибо, Феликс. Это... очень мило.
— Не за что, — пробормотал Феликс, чувствуя, как нелепая гордость смешивается с глубокой жалостью. Он открутил крышку термоса, и струйка пара вырвалась наружу, смешавшись с холодным воздухом вокруг Чонина. — А музыка? — вдруг спросил Феликс, вспомнив слова Соён. — Говорят... иногда здесь слышат музыку. Пианино.
Чонин открыл глаза. В них блеснул живой огонек, совершенно не призрачный.
— Музыка... — он произнес слово с нежностью. — Да. Я... люблю музыку. Хотел стать... музыкантом. Иногда... когда очень тихо... и луна светит в окна... — он указал на огромное разбитое окно в конце коридора, — ...я пытаюсь вспомнить. Мелодии. Те, что играл... когда был жив. Но... — он опустил руку, — ...здесь нет инструмента. Только... ветер в разбитых стеклах. Или... капли воды. Иногда они звучат... как ноты.
Он замолчал, задумавшись. Феликс наблюдал за ним. Страх почти ушел, сменившись странным чувством... привязанности? Симпатии к этому застрявшему между мирами юноше, который так тосковал по теплу чая и звукам музыки.
— Я могу... приходить? — спросил Феликс неожиданно для себя. — Разговаривать? Мне... нужно узнать о том дне. Для работы. Но и... просто.
Чонин устремил на него пронзительный взгляд. Его фигура, казалось, стала чуть ярче, плотнее от волнения.
— Ты... хочешь приходить? Сюда? Ко мне? — Он произнес это так, словно ему предложили величайший подарок. — Да. Пожалуйста. Приходи. Я... я всегда здесь. Жду. — Он сделал паузу, и его голос стал еще тише, почти шепотом. — Мне... очень одиноко, Феликс.
Эти слова, сказанные с такой простой, обнаженной искренностью, пронзили Феликса сильнее любого призрачного прикосновения. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь дыру в крыше, упал прямо на Чонина, сделав его полупрозрачную фигуру почти сияющей на мгновение, а потом скользнул дальше по пыльной стене.
— Я приду, — твердо сказал Феликс. — Завтра. После уроков. С... новой музыкой. Покажи мне, что ты помнишь.
На лице Чонина расцвела настоящая, широкая улыбка, разгоняя вековую печаль в его глазах. Он кивнул, и его фигура начала медленно растворяться, как дымка, подхваченная невидимым ветром.
— До завтра, Феликс. Спасибо... за чай.
Он исчез. В корпусе снова воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только каплями воды и биением собственного сердца Феликса. Но теперь эта тишина была другой. Она была наполнена обещанием. Он стоял среди руин, пахнущих пылью и смертью, но чувствовал что-то новое, теплое и тревожное – связь. Связь с тем, кого не должно было быть. И его исследовательская работа, и, возможно, вся его жизнь, только что сделали невероятный, необратимый поворот. Он осторожно прикоснулся к тому месту, где секунду назад стоял Чонин. Воздух все еще был холоднее, чем вокруг. Феликс взял термос и, оставив одно печенье якгва на относительно чистом обломке плиты у двери в 207-ю комнату, развернулся и пошел к выходу. Теперь у него была причина возвращаться.