Глава 4.
Смотря вниз, на тротуар, Союз всё думал о случившемся, но уже точно понимал, что это был не сон.
Любой бы сказал, что он сумасшедший, но он себя таким не чувствовал. Хм, а психи вообще чувствуют себя неправильными...?
Вдруг где-то в небесах раздался тихий голос. Плавный, нежный, родной...он пел о чём-то, что сносит крышу, о том, что сильнее всего на свете, о том чувстве, что рушит ненависть, что грубого сделает нежным, что печального сделает счастливым, что согреет и приласкает, как руки матери в детстве. О жестокой и нерушимой любви. Слова были нескладными, но грели душу, отдавались в груди фейерверками и огнями разных чувств, то били в мозг кровью и поднимали адреналин, заставляя сердце отбивать чечётку, то ослабевали и дарили спокойное покалывание за грудиной и тысячи бабочек в животе.
Этот голос Совок узнает везде. Это пел утренний гость, опаивая прохладной водой иссохшую от скорби и печали, терзающих чувств не похожих ни на что и святой любви, душу.
-Не уж-то ты такой гад, что даже сейчас не дашь мне покоя? Зачем я тебе сейчас нужен? - улыбка сама натянулась на лицо.
Ответа, конечно же, не последовало. А голос продолжил петь.
-Пой, пой. Может, пельник отвалится.
И коммунист пошёл вглубь дома. Выйдя в коридор он встретил Россию.
-Папенька, таблетки! - напомнила девушка.
-Не нужно, малышка, - осознанно проговорил отец, приведя дочь в неподдельный шок.
Повисло молчание. Потом Россия улыбнулась и взяла отца за руку, прося наклониться, что старший тут же исполнил, и поцеловала его в щёку. Губы коммуниста растянулись в улыбке и он поцеловал девушку в лоб, после выпрямился и пошёл в ванную.
***
День прошёл как обычно в работе. К вечеру накрыла ужасная усталость, за то таблетки не пригодились.
Тёплый ветер порывами бил по лицу и вскидывал занавески. За окном сгустилась чёрная мгла ночи. Домой идти уже смысла нету, второй час ночи. Дети, наверное, уже спят.
Настольная лампа раздражающе замигала, заставляя по ней стукнуть. Заметив, что он кусает нижнюю губу, СССР достал трубку и закурил. Стало немного спокойнее и напряжение в теле ушло, но от работы это не освобождало. Сотни бумажек, документов, изрисованных от скуки клочков салфеток. Уф...
-Всё сидишь... - голос над головой заставил вздрогнуть.
Взгляд Союза упёрся в белые мёртвые глаза с синевато-серыми жилками. Он стоял рядом с русским так же близко, как тогда сидел на окне.
-Зачем пришёл? - спросил русский, снова сунув трубку в рот и выпустил дымок.
-Спать тебя загнать, - словно трепетная мать протзнёс Рейх.
-У меня дел много, видишь? - Союз указал на пачку документов.
-Они тебе скоро не пригодятся!
-Что..?
-Сам всё потом узнаешь и поймёшь. Но знай, я буду рядом.
-Зачем тебе это?
-Как это зачем? Ты моя любовь.
-То-то ты загубил более двадцати семи миллионов моих сыновей и дочерей...
На это немец промолчал. Трудно было различить что либо в глазах мертвеца, но в глазах Рейха чётко читался стыд, хоть он всегда казался полным пофигистом.
-Ладно, ты умер, я живой, я восстановил страну, я и по сей день скорблю по своим детям, но жизнь продолжается, твои дочери поднимаются с колен, одна из них на моей стороне, больше обо всём, что было, я не хочу вспоминать. Их подвиги будут помнить веками, и я буду хранить святую память, но я видел каждый шаг, каждую смерть...
-Хватит! - вдруг вскричал немец, пряча под козырьком фуражки слёзы. -Хватит...
-Раскаяние - это твой личный подвиг, Рейх. Ты наконец признал ошибки...или я не прав?
Немец промолчал.
-Иди спать. Поздно уже, - и он исчез так же неожиданно, как появился.