Глава 2.
«Я никогда не смогу простить ему его ошибок, но и позабыть любовь не смогу. Наши чувства были под запретом, под запретом остались. Враги не любят. Осталась одна ненависть.
Но почему я до сих пор о нём думаю? Почему я до сих пор не убил в себе любовь? Что со мной не так?
Это столь странное чувство, любовь и ненависть одновременно, в придачу со страданиями и разочарованием.
Может мы просто были повязаны чем-то больше, чем любовью? Что с нами было одному богу известно...»
Случайно написав последнее предложение мужчина перевёл взгляд на золотой крестик с золотой цепочкой, спрятанным под рубашкой. Да, он хранил его и носил. Не веровал, но и снимать не осмеливался.
«Я проклинаю тебя, Рейх. Но я не рад твоей смерти. Я не радуюсь смерти. Никогда не радовался. Я ненавижу тебя и люблю. Я не скажу тебе того в лицо, как не говорил тогда, когда ты был жив. Может, ты сейчас и слышишь мои мысли...»
На этом мужчина закрыл блокнот, в котором писал и убрал в стол ящика. Одевшись в уличную одежду по пути к двери он крикнул России, что та за старшую и вышел прочь.
Погода не изменилась. Дождь лил, ветер рвал верхушки деревьев и шапки с прохожих. Солнца из-за туч не было видно и было темно. Помявшись на месте он тяжёлой поступью пошёл в сторону метро.
Когда же он оказался возле спуска глубоко под землю, в холодные недра, передумал. Появилось острое желание пройтись в конец города, но он позабыл зонтик. Одно разочарование!
Желание погулять никуда не делось, и решив всё-таки мокнуть, коммунист двинулся в путь.
Москва. Огромный, прекрасный город. Столько мостов, резных, сделанных золотыми руками мастеров его отца и руками его мастеров. Тихие реки, несущие свои воды по всей необъятной Руси. Арбат с десятками улиц... Всё это было так близко к сердцу, так согревало душу...для Союза это были родные улицы. Некоторые, конечно, уже совсем не узнать, а на некоторых остались следы прошлого.
Вот они с отцом идут по вымощенной камнем дорожке, Союз смеётся и, как все дети, беспокойный и радостный, а отец, вместо того, чтобы вновь отругать за "не подобающее юному принцу" поведение, смеётся вместе с ним... кажется, это был самый последний момент счастья...он редко видел отца таким...человечным. Любовь в его глазах почти нереально было разглядеть, но если где-нибудь, в тишине, в дали от всех, где благородные господа не будут кидать на них косые взгляды, положить ладони на тёплые отцовские щёки, и взглянуть искреннем взглядом в эти усталые, строгие, желающие покоя глаза, то в этой глубине и усталости, в уголках глаз можно разглядеть тепло и крепкую любовь. А если коснуться губами верхней, сухой и горячей губы, то стоящий напротив тебя, выпустит наконец свою безумно крепкую любовь, и всю ту ласку, что живёт в его сердце под слоем интелегенции.
Стоп, стоп...что-то он совсем задумался. Так задумался, что не заметил, как наконец дошёл до места, к которому уже давно тянуло.
Кладбище. Старое городское кладбище. В конце его высилась большая мраморная статуя.
«Папочка...папа...папа....»
Мужчина смотрел на неё, а в голове проносились мысли, какие он не замечал. Или...не хотел замечать.
Пару минут и вот он уже стоит перед огромной глыбой, получившей форму.
Отец стоит, вонзив каменный меч в гранитный постамент, глядя пустым взглядом в даль. Руки далеко, а так хочется потрогать...хотя бы представить то тепло, что они когда-то дарили. Так странно, он ненавидит и так же сильно любит двух людей и не может разобраться в своих чувствах, как не крути, но в голове творился такой бардак, что за всю жизнь вряд ли разберёшь.
Мужчина смотрел на статую снизу вверх, и из глаз, после колкой боли в носу, полились слёзы.
«Простил ли ты мне грехи моей молодости...? Папа...? Слышишь ли ты меня...?»
Сожаления о своих поступках не должно быть, но откуда-то оно берётся каждый раз, когда он, уходя от суеты труда, глубоко в свою душу и мысли. Всегда. И он жалеет своих врагов, жалеет их, называя глупцами, и искренне хочет приласкать, прося о том, чтобы те не делали ошибок... Почему-то, грубость отступали на второй план, оставалось сожаление о прожитом и пацифизм, пассивно пылающий в крови.
В обычное время работы и труда даже мысль об этом всё не мелькает в голове...ему уже начинается казаться, что у него две личности.
Постояв ещё пару минут, глядя на каменное и безжизненное подобие отца Союз пошёл прочь. Теперь его путь лежал куда-то вдаль, в то место, о котором знает только он. Вряд ли там кто-то ходил, семьдесят шесть лет прошло всё же.
Тяжёлой поступью коммунист шёл вперёд, наконец избавившись от мыслей, что, кажется, сводили того с ума. И вот, спустя час он уже на месте.
Старая дубовая роща приветливо встретила его, зашумев столетней листвой. Конечно, рощей её сложно было назвать, тут осталось совсем немного деревьев, дальше была широкая река, но это место до сих пор хранило его покой.
Под одним из деревьев он нашёл взглядом большой камень в форме могильного памятника. Напротив мхом поросла насыпь земли.
—Ну привет, - тихо прошептал мужчина. —Как ты тут, мой дорогой враг...?
СССР опустился к камню и сел на корты, разглядывая высеченное его же руками изображение.
Клыкастая улыбка, широкие, голубые при жизни глаза... Рейх. Третий Рейх, сын Германской Империи, временного товарища молодого Союза, тогда ещё РСФСР-а.
«Во веки мой враг и возлюбленный, успокоение моей души и её хаос, страдания мои и счастье моё, Третий Рейх. Покойся с миром, мой дорогой враг, сладких тебе снов.»
Надпись даже не стёрлась, забавно. Он похоронил его в тайне от всех. Народ и искать не стал, отдавшись его детям. А отец их теперь спит вечным сном тут, в глухом лесочке, вдали от тлена мира и мирской суеты, не тронутый никем, не слышащий вечные проклятия в свою сторону. Пожалуй, так даже лучше...по крайней мере душе Союза так спокойнее.
—Интересно, какие сны ты смотришь сейчас...и почему ко мне не приходишь, не пишешь..? Обещался, сволочь, и опять соврал... Э-эх, доверяй тебе... - в мыслях пронеслось, что он умалишённый. Но поговорить с покойником не было для мужчины чем-то, что можно считать сумасшествием.
Некоторое время он смотрел на мёртвые, каменные глаза. Потом встал и просто пошёл прочь.