3
Очередной день, который Юнги прожил, не приблизившись к своей цели ни на шаг. Дракон снова его не вызвал в свои покои. Юнги все больше начинает задумываться о провальности своей идеи и переживает маленькую смерть каждый раз, как слышит скрип открывающихся ворот. Он боится, что альфа вновь выдвигается в поход и в этот раз, возможно, в Зарию. Заставить Дракона вызвать его в свои покои Юнги не может, зато он вполне может ускорить этот процесс, и поэтому большую часть времени будет проводить на главном дворе или в саду, из которого выбежать обратно во двор будет куда быстрее. Юнги должен дождаться возвращения альфы и приложить все усилия, чтобы очаровать его.
Сегодня с утра Юнги гуляет во дворе, то сидит у фонтана, то помогает поливать цветы. Три раза он переодевается, выбирая самые красивые наряды и цвета, которые подчеркивают его красоту, и даже успевает рявкнуть на Эмриса, который, что удивительно, ему не отвечает, и требует вернуться во дворец. Юнги и пищу принимает в саду, боится упустить момент возвращения Дракона и не напомнить ему о себе. Уже давно стемнело, Юнги устал бродить по двору и мечтает о теплой постели, но альфы по-прежнему не видно. Поняв, что сегодня он Дракона не дождется, омега уныло плетется к себе. Юнги переодевается в ситцевые штаны и сорочку, расчесывает свои волосы и только залезает под одеяло, как слышит шум с улицы. Омега сразу же спрыгивает с постели и, как и есть босиком, бежит наружу. Он, бесшумно ступая по камню, пробирается на основной двор и, спрятавшись за кустами, следит за облаченными в черный воинами Дракона. Их семеро, они стоят посередине двора, как статуи, и, кажется, даже не моргают. Наконец-то омега видит и Дракона, но казавшаяся хорошей днем идея чуть ли не броситься ему на шею сейчас пугает. Он стоит на ступеньках во всем черном, взор устремлен на своих подчиненных, выглядит, как порождение ада, и Юнги понимает воинов, которые и дышать рядом с ним не осмеливаются. Омега прячется за кустом и, решив, что лучше сегодня не высовываться, рассматривает мужчину. Юнги поднимает к лицу свою ладонь, а потом смотрит на затянутую в черную кожаную перчатку ладонь альфы, и снова убеждается, что тот его при желании может спокойно прихлопнуть. О чем только Юнги думал? Как он вообще собирался сам сделать первый шаг к тому, чей взгляд не выдерживает? Было глупо думать, что он легко соблазнит этого альфу, если, наконец-то дождавшись его, он прячется от него в кустах, как трусливый заяц. Юнги громче, чем хотелось бы, вздыхает и сразу зажимает ладонью свой рот. Вроде бы его никто не услышал. Воины так и не двигаются, Юнги начинает казаться, что это вообще не люди, а правда статуи, которых сейчас уберут со двора, но Дракон обращается к стоящему в первом ряду, и тот ему отвечает. Только Юнги ничего не понимает. Он впервые слышит этот язык и, решив, что ему здесь делать больше нечего, собирается прокрасться обратно в свои покои, но вновь оборачивается на шум и врастает в землю. Дракон, схватив за горло стоящего впереди воина, который совсем немного уступает ему по габаритам, поднимает его над землей, словно тот ничего не весит. Но не человеческая мощь альфы заставляет Юнги окаменеть от ужаса. За спиной воина появляются словно сотканные из черного густого дыма касающиеся земли огромные перепончатые крылья, которыми он отчаянно пытается взмахнуть, но они не поднимаются. Юнги вскрикивает и, развернувшись, бросается ко дворцу, но сразу же бьется лбом о затянутую в толстую кожу со вставленными металлическими пластинами грудь. Омега, не удержав равновесие, заваливается назад, но земли не достигает. Когда Юнги вновь поднимает глаза, он видит, что стоит на ногах, придерживаемый за плечи Драконом. Юнги был почти прав, он ему еле до груди достает.
— Вы же, — оборачивается в сторону двора Юнги, не понимая, как альфа преодолел это расстояние за мгновенье. Воины по-прежнему стоят на месте. — Там же... у него же были крылья, — широко раскрыв глаза, смотрит на мужчину.
— Всего лишь игра теней, — усмехается Дракон и отпускает его. — А ты трусливый.
— Я не трусливый! — восклицает Юнги, который уже и сам сомневается в том, что видел. И правда, откуда у воина могут быть крылья.
— И не обученный хорошим манерам, — соединяет брови на переносице альфа, и опомнившийся омега сразу делает шаг назад и кланяется.
— Мой повелитель, — останавливается за Драконом Эмрис. — Простите ему его невежество, это я виноват, не обучил его.
— Я голоден, Эмрис, — оборачивается к нему Дракон, а Юнги так и топчется на месте, не зная, можно ли ему уйти. Его все еще потряхивает от пережитого ужаса, и не важно, что мозг вторит словам альфы и убеждает его, что это была всего лишь иллюзия. Юнги хочет сорваться к себе, запереть дверь на замок и спрятаться под кроватью, как в детстве, когда ему снились страшные сны.
— Вам накроют в главном зале, — поклонившись, исчезает Эмрис, и Юнги снова решает, что он перепил чая с травами, и альфа просто ушел, а не растворился в воздухе.
— Ты все еще танцуешь? — вновь смотрит на омегу Дракон.
— Я умею танцевать, — отвечает, не задумываясь, Юнги, который с надеждой поглядывает на дверь позади альфы. — А когда я в этом дворце танцевал? — с недоумением смотрит на мужчину.
— Не важно, составишь мне компанию через полчаса на ужине, — Дракон обходит его и возвращается во двор, а Юнги бросается к себе. Кажется, он сегодня увидит покои альфы.
Эмрис долго не идет, а Юнги, вывалив на постель всю одежду, которую успел купить у торговцев, не может выбрать наряд. Он по одному отшвыривает в сторону костюмы и, поняв, что ему все не нравится, обхватив голову руками, скользит на ковер. Страшно. Как бы омега ни пытался не думать о своей главной цели, сейчас, стоя буквально в нескольких шагах от нее, кроме нее ни о чем не думается. Сможет ли Юнги занести над ним кинжал? Сможет ли вонзить его в плоть того, кто пусть и угрожает его родным землям, но живой человек? Эта ночь, если его все-таки вызовут в покои, будет последней не только для Дракона, но и для Юнги, при этом не важно, сможет он сбежать или нет. Даже если он вырвется из рук стражи и покинет Мавирию, как он будет жить с руками, обагренными в крови другого человека? Как он поднимет такую тяжесть и примет, что он убийца? Легко планировать, думать о том, что все делается для высшей цели, но тяжело даже на миг представить себя тем, кто забирает чужую жизнь. А если не получится? Если в последний момент Юнги струсит, то он потеряет не только свою жизнь, ведь за покушение на правителя его точно казнят, он еще и обречет на уничтожение свое государство. Юнги залезает под кровать, достает свою котомку, в которой покоится завернутый в старые тряпки кинжал — подарок отца, и поглаживает лезвие. У Юнги будет только один шанс остаться с ним наедине, и если он его упустит, то лучше кинжалу торчать из его сердца.
Омегу от мыслей отвлекает вбежавший в комнату Эмрис, который сразу хватает его за руку и тащит за собой.
— Я ведь еще ничего не выбрал. Я не одет! — выдирает свою руку Юнги.
— Ты танцевать будешь, у тебя нет костюма танцовщика, а у меня есть, — снова тащит его по коридору Эмрис и, затолкав в большую комнатку, заставленную сундуками и завязанными веревкой набитыми до отказа расшитыми мешками, закрывает за ними тяжелую дверь. Пока Эмрис копошится в мешках, Юнги осматривается. Омега проходит к раскрытым сундукам и по одному достает из них красивые наряды. Чья бы одежда это ни была, у него точно такой же вкус, как у Юнги. Омега достает со дна небольшого сундучка нанизанные на кожаный ремешок красные рубины, следом вынимает браслет и серьги.
— Это же сокровища, как можно хранить их вот так вот в комнате без стражи? — удивленно смотрит на Эмриса Юнги. — Чья это одежда и драгоценности?
Эмрис смотрит на него пару секунд, словно бы подыскивает слова, а потом вновь возвращается к сундукам, открыто игнорирует вопрос Юнги.
— Я понял, это вещи гаремных омег, — предполагает Юнги. — Здесь собрано все то, что им не понравилось?
— Хозяин этих вещей погиб, — нехотя отвечает Эмрис, и Юнги грустнеет, но интерес в нем все больше разгорается.
— Ты хочешь сказать, что твой безжалостный господин когда-то любил? — садится на сундук Юнги, продолжая держать в руке рубины.
— С чего ты взял? — подбоченившись, смотрит на него Эмрис.
— Тогда почему вещи покойного омеги хранятся во дворце? Если это не вещи его брата или папы, то не такой уж и грозный ваш Дракон, — фыркает Юнги. — Он, оказывается, и любить умеет.
— Он убил его, — впивается в него злым взглядом Эмрис, и Юнги понимает, что альфа не шутит.
Больше Юнги ничего не спрашивает, но идти к Дракону не хочется совсем. Что за чудовище способно убить любимого человека, а потом еще и хранить его вещи? Юнги думает, что, если вдруг его рука дрогнет, он вспомнит об убитом омеге и вонзит кинжал в грудь монстра по рукоять. Наконец-то Эмрис находит то, что искал, и протягивает Юнги темно-красный шелковый костюм, отделанный золотом.
— Наденешь его. Украшения, я смотрю, ты уже выбрал, все так же любишь рубины, — кивает на драгоценности в руках омеги Эмрис и идет к двери. — Только поторапливайся, он не любит ждать.
Юнги закрывает за альфой дверь и, скинув с себя одежду, переодевается. Он кое-как застегивает на шее колье и идет к напольному зеркалу. Будто бы наряд шили для него — сидит идеально. Укороченная сорочка с широкими рукавами и открытыми плечами собирается под грудью с помощью вшитой в нее золотой ленточки. Широкие шелковые шаровары, пояс и бедра которых тоже расшиты золотыми нитями, тоже собираются на лодыжках лентами. Юнги пальцами расчесывает распущенные волосы, вертится перед зеркалом, оттягивает момент, когда он предстанет перед Драконом, но после очередного настойчивого стука в дверь все-таки покидает комнату. К себе в спальню за кинжалом омега не возвращается, потому что альфа ужинает в главном зале, а значит, будут свидетели и оружие не понадобится. Если Дракон возьмет Юнги в свои покои, он улучит момент забрать оружие.
В огромном зале горят установленные на стенах фонари и свечи, от яркого света даже в глазах рябит. Сам правитель сидит на мягких подушках на полу, перед ним расстелена скатерть, на которой стоит огромная чаша с фруктами, большинство из которых Юнги видит впервые. Дракон, облокотившись на подушки, попивает вино, музыканты в углу играют ненавязчивую мелодию, Эмрис замирает рядом со стражей у двери. <i>«Неужели он позвал только меня»,</i> думает Юнги, понимая, что других гаремных омег в зале нет, и делает первый несмелый шаг к скатерти. Дракон снял доспехи, он в черной сорочке и штанах, не такой страшный как затянутый в кожу, но это все до момента, пока он не смотрит на него. Альфа, не скрывая восхищения, рассматривает омегу, и Юнги под этим взглядом заливается краской.
— Красный тебе к лицу, недаром он твой любимый цвет, — поднимает кубок Дракон. — Ты прекрасен.
— Благодарю, — легонько кланяется Юнги, которому из-за взгляда мужчины кажется, что он абсолютно голый. Музыканты начинают играть новую мелодию, а омега так и продолжает топтаться перед скатертью.
— Танцуй, — приказывает Дракон, не сводя с него глаз, и Юнги теряется. Ему будто сковали тяжелыми цепями конечности, он под этим взглядом даже моргнуть в лишний раз не осмеливается, а от него ждут танца. А еще Юнги стесняется, он никогда ни перед кем кроме Адиэля не танцевал. Еще пару раз он танцевал для отца, но танец, который от него ждет этот альфа, не должен быть целомудренным, иначе ему никогда не попасть в его покои, и Юнги не достигнет цели остаться с ним наедине. Омега уверен, что если он прямо сейчас не заставит себя двигаться, то его или выгонят с позором, или, как минимум, наградят обидным словом, но Дракон ставит кубок на скатерть и просит стражу выйти за дверь.
— Эмрис, ты тоже оставь нас — омега стесняется, — добавляет Дракон.
<i>«Тебя я стесняюсь»,</i> бурчит себе под нос Юнги, но благодарен альфе, что тот входит в его положение.
— Мне и музыкантов выставить? Будешь без музыки танцевать? Или, может, мне ослепить их, чтобы ты уже начал танцевать? — усмехается Дракон.
— Не нужно никого слепить, мой повелитель, — выпаливает Юнги и, повернувшись к музыкантам, слабо кивает.
Омега медленно поднимает правую руку под музыку, следом левую, заносит их над головой и, так же медленно опуская к груди, соединяет перед собой. Дракон подается вперед, словно боясь упустить хотя бы одно движение, с восхищением следит за тем, как плавно двигается под музыку парень, как звонко звенят браслеты на тонких запястьях и как красиво он взмахивает распущенными волосами. Юнги настолько потрясающе управляет своим телом, что каждое движение гипнотизирует. Омега прикрыл веки, забыл о том, где он и для кого танцует, он полностью слился с музыкой и наслаждается танцем. Он двигается нежно и агрессивно, замирает вместе с музыкой и страстно возвращается в танец с очередным ударом по бубну. Дракон покорен, он даже дышать забыл, все его внимание и все чувства зациклены на одетом в красный шелк и золото омеге, словно бы плывущем в зале под музыку. В его черные длинные волосы не вплетены ленты, усеянные драгоценными камнями, но их блеск затмит даже алмазы. Юнги кружится, взмахивает руками, его тонкая талия так и манит прикоснуться, хотя даже бессмертные не достойны протягивать к нему руки, что говорить о смертных. Дракон видел много прекрасного, как в этом, так и в других мирах, но так и не смирился с тем, что люди называют прекрасным разное, тогда как прекрасный — это второе имя омеги, из-за которого его сердце бьется. Юнги, зафиксировав торс, поочередно двигает бедрами вправо и влево, интерес в глазах Чонгука сменяется жаждой. Омега только на мгновенье поднимает длинные ресницы, и этого мгновения хватает, чтобы увидеть в глазах напротив столетний голод.
— Иди ко мне, — хлопает по бедру альфа, и музыканты прекращают играть. Юнги понимает, что должен подчиниться, и, с трудом заставив себя, отлепляет ступни от пола.
Юнги подходит к нему и только перешагивает через подушки, как альфа, схватив его за руку, тянет на себя и сажает на бедра. Он так близко, что его дыхание щекочет лицо омеги, Юнги не может посмотреть ему в глаза, сидит на его коленях, в кольце его рук, и даже дышит через раз. В его руках так спокойно, все напряжение и страх мгновенно испаряются. Если не думать, кто он для омеги и что их ждет впереди, может показаться, будто бы Юнги всегда так сидел. Он чувствует ладонь, скользящую по открытой спине, покрывается мурашками, а альфа, нагнувшись, оставляет короткий поцелуй на точеных плечах.
— Меня зовут Чон Чонгук, — целует его в скулу. — Хочу, чтобы ты звал меня так, а не так, как придумали вы, люди, — опускается к подбородку, не перестает покрывать поцелуями лицо. Юнги от того, насколько он желанен, еще больше смущается. Он так и сидит на его коленях, теребит шаровары, не смеет повернуться, потому что сразу глазами встретятся.
Юнги на это не рассчитывал, не сейчас, не здесь, он не готов, при нем нет кинжала, а о том, что они могут дойти до постели, он и не думал. В голове Юнги все выглядело по-другому. Дракон должен был позвать его в свои покои, куда бы омега заявился с припрятанным под одеждой кинжалом, и, когда альфа отвлекся бы, не важно на вино или на одежду, Юнги бы его убил. У Юнги нет другого плана, а Дракон настроен решительно, его ладонь уже поглаживает выглядывающее из-под разрезов на шароварах бедро омеги.
— Я... — заикается Юнги, судорожно придумывая план побега. — Я проголодался, — лучше ничего не придумывает.
— Что ты знаешь о голоде? — усмехается Чонгук и, протянув руку, берет и разламывает на две части персик. — Прикажи, что пожелаешь, тебе принесут.
<i>«Мой кинжал»,</i> — думает омега.
— Что это? — Юнги показывает пальцем на желтый нарезанный ломтиками непонятно то ли фрукт, то ли овощ, лишь бы потянуть время, улучить момент и побежать к себе.
— Это дыня, она душистая и сладкая, — тянется за блюдом Чонгук и держит перед омегой, чтобы он попробовал. Юнги берет ломтик, кусает белую мякоть и прикрывает глаза от удовольствия. Дыня оказывается сладкая, как мед, мякоть сочная, он съедает всю до кожуры, не успевает ее отложить, как альфа протягивает ему нечто красное с зеленой коркой.
— Это арбуз. Что растет в землях, с которых ты прибыл?
— Яблоки, — бурчит омега и берет ломтик арбуза. — Иногда привозят апельсины, — вспоминает Юнги дом и сразу грустнеет.
— У меня есть фрукты со всех садов мира, ты только пожелай, — пропускает меж пальцев длинную блестящую прядь Чонгук. — Сколько тебе лет?
Юнги удивлен, что он так и не спрашивает его имя, хотя какая ему разница, если каждую ночь он проводит с разными омегами.
— Будет двадцать, — вновь возвращается к дыне омега. Арбуз ему не сильно понравился.
— Когда?
— Через пять месяцев.
— Я слышал, ты залез в море, — его губы касаются уха омеги, и Юнги на миг даже перестает есть. <i>Тяжело есть, когда едят тебя.</i> Юнги ставит тарелку на пол и смотрит на него. Он так близко, Юнги может рассмотреть каждую морщинку и шрам на суровом лице, но взгляд задерживает на глазах. Омега никогда не видел таких глаз у человека, но признается, что черный с желтыми вкраплениями и жутко, и маняще.
— Первая попытка была неудачной, — первым убирает взгляд Юнги.
— Ты хочешь повторить? — Чонгук поднимает тканевую салфетку и аккуратно вытирает сок с его губ, хотя предпочел бы его облизать, но с омегой сперва хочется поговорить. — Не боишься моря?
— Я буду умнее и постараюсь держаться берега. Если позволять страху брать над собой контроль, многое не попробуешь, — улыбается Юнги, снова очаровывает альфу улыбкой, в которую он влюбился еще тогда во дворе.
— Ты смелый омега.
— Или глупый, — пожимает плечами Юнги. — Мой жених, то есть мои родственники, — исправляется, — говорят, что это глупость.
— Ты не глупый, но к морю не спускайся, оно коварное, — двигает к нему вазу с ягодами Чонгук, запомнив про жениха. — Откуда ты прибыл?
— Из соседнего государства, — лжет Юнги и чувствует, что альфа ему не верит.
— Обычно омеги твоего возраста давно бывают в браке. Ты красивый и не глупый. Почему пришел сюда и почему так поздно? — подняв его руку к губам, целует костяшки Чонгук, Юнги от его нежности все больше теряется.
— Вы всегда задаете так много вопросов? — не знает, что ответить неподготовленный Юнги.
— А еще и дерзкий, — усмехается Чонгук, зарывается рукой в его волосы, поглаживает его по лопаткам.
— Я хотел свадьбу по любви. Все-таки я глупый, все думал, что полюблю, вот и тянул, как мог, — еле различимо бормочет омега.
— Этого я не пойму, жажда любви мне давно чужда.
— Вы-то можете получить, кого хотите, — кривит рот Юнги. — Вы любите войны? — меняет тему на интересную ему.
— К чему вопрос? — хмурится Чонгук, которому уже не нравится идея поговорить с омегой, каждое прикосновение к которому заставляет все больше и больше контролировать себя, чтобы не сорваться.
— Я наслышан о ваших завоеваниях. Как и все.
— Я воин, я рожден для этого.
— Уничтожать целые государства, а потом, оставив руины, искать новые? Для этого? — понимает, что болтает лишнее, Юнги, но не может остановиться.
— Ты думаешь, я жесток?
— Думаю, что без оснований, — выдерживает тяжелый взгляд Юнги.
— Может, мне отрезать твой язык?
Омега бледнеет, но Чонгук, не дав ему прийти в себя, обхватив руками его лицо, целует. Юнги сперва чуть ли не задыхается, он никогда в жизни ни с кем целовался и понятия не имеет, что и как надо делать. Он отстраняется, растерянно смотрит на альфу, тот усмехается, вновь приближается и в этот раз целует медленно. Чонгук раскрывает его губы языком, проникает в горячую глубину, и Юнги, сам того не замечая, прикрывает веки и, впившись в ладони альфы на своем лице пальцами, расслабляется. Юнги кажется, он пьянеет, хотя он не пил, а опьянеть от поцелуев, если не верить бродячим поэтам, нельзя. Он отстраняется и, отдышавшись, вновь позволяет себя целовать, потому что ему нравится, потому что целоваться с ним оказывается слаще, чем есть тот странный желтый фрукт.
— Простите, я заболтался, — бурчит после поцелуя раскрасневшийся омега и опускает глаза.
— Успеешь попросить прощения. Вся ночь впереди, — усмехается Чонгук.
Юнги уже наелся фруктов, но все равно тянется за ними, потому что чувствует, как только он остановится, на этой же скатерти разложат его самого. Только Чонгук больше не ждет, прижимает его к себе, вновь целует, Юнги чувствует, как его лопатки касаются мягких подушек, в которых он сразу же утопает, а альфа нависает сверху.
— Мой господин, — пытается придумать причину Юнги, пока Чонгук разводит его ноги и располагается между ними. Он такой крупный и мощный, что, как бы Юнги ни старался, ему его не сдвинуть, а если альфа опустит на него весь свой вес, то точно омегу раздавит.
— Ты был с альфами? Знаешь, что сейчас будет? — оперевшись на руки, смотрит на него Чонгук, надеющийся на ответ «нет». Как бы он себя ни убеждал, что нормально воспримет все, что было до их новой встречи, но если слово <i>жених</i> все еще заставляет хотеть бросить все, взять меч и двинуться к землям омеги, то от слова «да» море за берега выйдет и смоет весь город.
— Не был, но знаю, — шумно сглатывает Юнги.
— Все любовь ждал, — кривит рот Чонгук, скрывая за сарказмом камень, который упал с души. Юнги пропускает его грубость мимо ушей, потому что не важно значение слов, когда в глазах альфы один трепет и нежность.
— Повелитель, — внезапно в комнату, поклонившись, входит Эмрис.
— Я понял, что у меня гость, — нехотя отпускает Юнги альфа. — Пусть омегу сперва проводят в его покои, потом я приму гостя.
Раскрасневшийся от ласк Юнги, обрадовавшись тому, что им помешали, сразу подскакивает на ноги и, путаясь в своих шароварах, пробегает мимо Эмриса на выход.
— Его темное высочество, — прокашлявшись, начинает представлять гостя Эмрис. — Первый Главный Дух, предводитель более чем шестидесяти шести Легионов Адских Духов, князь тьмы, верховный вождь Адских сил, ближайший соратник и соправитель...
— Да-да, это все я, и имя мне Вельзевул, — в зал входит высокий красивый мужчина, облаченный в черное, и, раскрыв объятия, идет к поднявшемуся с места Чонгуку.
— Хосок, рад тебя видеть, — обнимает гостя Дракон.
— Ты же у нас почти не показываешься, вот я и вынужден был навестить тебя лично, — отвечает верховный демон и опускается на подушки. — Одними душами сыт не будешь, так что как насчет того, что ты меня накормишь, — тянет к себе тарелку с нарезанными фруктами альфа, а Чонгук приказывает Эмрису накрыть скатерть.
— Только не говори, что ты проделал такой путь и поднялся на ненавистную тебе поверхность ради жареной баранины, — двигает к нему кувшин с вином Чонгук. — Мне ждать еще кого-то? — спрашивает то ли с опаской, то ли с надеждой.
— Ты прям как люди, — притворно обижается Хосок. — Ты тоже думаешь, что я грызу кости грешников? Фу. Это же отвратительно. Нет ничего вкуснее жаркого из баранины, а кости себе пусть сами грызут, — протягивает руку к поставленной перед ним горячей лепешке. — А насчет визита, и не мечтай, что наш отец соизволит подняться на поверхность для чего-либо, кроме того, чтобы ее уничтожить. Сам бы дома почаще показывался, тем более у него нет настроения, и, что бы он там ни говорил, он по тебе скучает.
— Я бы возвращался домой почаще, если бы каждая наша встреча не заканчивалась скандалом, — хмурится Чонгук. — Кто посмел испортить настроение нашему отцу?
— Он сам, — смеется Хосок и макает лепешку в мясной соус. — Он опять устроил конкурс красоты среди чертей, опять сам его выиграл и опять переживает душевные муки. Ты же знаешь его, он убежден, что темные голосуют за него из-за страха, а не потому, что считают его самым красивым, что, кстати, так и есть — красивее него никого нет. В общем, он решил, что конкурс нечестный, сожрал пару чертей и удалился в тихую даль на переосмысление ценностей.
— Он никогда не изменится, — с теплотой улыбается Чонгук, вспоминая любимого родителя.
— Давай лучше о тебе, — вытирает рот кончиком скатерти Хосок и смотрит на брата. — Ты его нашел.
— Он сам пришел, — наливает брату вино Чонгук. — Хочет меня убить.
— Ты заслужил, — цокает языком Хосок. — Сколько у тебя времени?
— Пять месяцев.
— Я сам и моя армия готовы сделать все, что потребуется, чтобы ты его защитил. Ты можешь положиться на меня.
— Я и не сомневался, — хлопает его по плечу Чонгук. — Он человек. Смертный, хрупкий человек. Он может утонуть, может упасть со скалы, да он просто-напросто может заболеть, и я ничего не смогу с этим сделать. Все мои демоны его ненавидят, и я их понимаю, но мне нужно, чтобы они мне помогали, чтобы защищали, а не пытались как Фокалор затянуть его на дно моря или как Аббадон выклевать ему глаза.
— Так, может, ты расскажешь им правду? — внимательно смотрит на брата Хосок. — Хотя нет, ты не можешь, узнай кто правду, и это превратится в оружие против тебя. Кстати, верхние всполошились, начали активно спускаться. Мои уже нескольких засекли, ошиваются у Зарии, к тебе близко не подходят. Боятся, небесные твари, и то верно, пусть только сунутся, я им устрою ад на земле, буквально. Хотя у нас дома очень мило, но люди так говорят.
— Не нарывайся на конфликт, отец будет в бешенстве, если мы первыми нарушим пакт.
— Конфликт? Скорее будет война, они его так просто тебе не отдадут, Чонгук, они ждали этого дня не меньше, чем мы, — тихо говорит альфа. — Эта курица Тэхен скоро сам заявится, я уверен. Пусть приходит в гости, сам лично этому высокомерному ублюдку крылышки общипаю.
— Только ты раньше времени к мечу не тянись, а то любишь ты ангелов покромсать, — смотрит на него Чонгук. — Войны не будет, пока наш отец и его бывший этого не захотят. Мы не будем пытаться ее ускорить, потому что после последней все помирились, научились сосуществовать, а я остался без души. Никому этого не пожелаю.
— А что потом, Чонгук? Мы продержимся эти пять месяцев, даже не обсуждается, потому что речь о твоей жизни, но дальше что? Он ведь человек, а ты нет, — смотрит на брата Хосок. — Он даже не помнит тебя. И никогда не вспомнит. И это самое страшное наказание, на которое они могли тебя обречь.
— Да, он не ангел, и свой же меч он поднять сейчас не в состоянии, но это не значит, что он не сильный, — твердо говорит Дракон. — Это мой Юнги, его же сердце в груди, его же улыбка, голос, даже порывы такие же чистые, как и в нашей так и не состоявшейся вечности. Он меня не помнит, может, никогда к себе и не подпустит, но я буду тенью за его спиной. Если он мне позволит, то я буду с ним до самого конца, и в этот раз, если умрет он — умру и я.
— И сбудется мечта Намджуна, да простит меня отец за то, что произнес это имя, — кривит рот Хосок. — Он ведь отказал отцу, обрекая тебя на одиночество, сказал, что такие твари как ты не должны плодиться и Левиафан должен умереть без шанса на потомство. Видите ли, такое чудовище способно поглотить всю землю и его любимых людишек, а если таких чудовищ будет два, то наступит конец времен. Какая ирония, что тот, кто был обречен на одиночество, все-таки нашел свою пару, и им оказался его же любимый сын, — фыркает альфа. — Представляю, как ему было больно, хотя оно и понятно, раз уж его нежелание смириться привело к тому, что ты убил...прости, он потерял Юнги. Отец говорил, что Намджун с того дня больше не улыбался. Так и не простил себе гибель сына, и поэтому люди проживают смутные времена, полные голода, войн и валят все это на нас, хотя это их любимый Бог столько веков оплакивает свое дитя, а мы вообще не причем.
— Каждый день своей жизни я проживаю ту битву. Каждый день я снова и снова убиваю его, и я тоже заслужил смерти, но они не дали мне умереть, — сжимает ладони Чонгук. — Наш отец думает только о себе, он причитает, что жить без меня не может и не позволяет умереть, а отец Юнги считает моим наказанием жизнь без него, и это так и есть. В этот раз у меня его не заберут, а если заберут, то клянусь, что подниму моря и океаны, я стану тем чудовищем, которым меня создали, и у отцов не будет выхода, кроме как убить меня и спасти человечество.
— Будем, значит, стоять до последнего, — вздыхает Вельзевул и поднимает бокал.
<b><center>***</center></b>
Юнги ворочается в постели уже битый час, но сна ни в одном глазу. Во-первых, он переел фруктов, во-вторых, все его мысли в главном зале, где восседает так сильно его пугающий и интересующий альфа. У Юнги все еще горят губы от поцелуев, а каждый сантиметр кожи, которого касался Дракон, зудит, напоминает об интимных ласках и заставляет омегу все больше смущаться. То, что он слышал о Драконе, и то, что он видит — не совпадает, не складывается в общую картину, и Юнги не находит покоя. Чонгук с ним нежный, послушный, заботливый — он выставил танцоров, он покормил его, он ни разу не позволил себе грубость, хотя Юнги вел себя совсем не так, как должен вести себя гаремный омега. У Юнги голова от этих мыслей разрывается. Было бы куда проще, если бы Чонгук показал ему свое истинное лицо, а оно у него точно есть. Не важно, какие цели преследует альфа, но Юнги думает, что он с ним играет, что нарочно умасливает, ведь не может же тот, кто просто ради развлечения уничтожает целые города, быть таким нежным и покладистым рядом с гаремным омегой, который в его присутствии даже двух слов связать не может, не то что ублажать его. Если бы Дракон снял маску и показал свою истинную сущность, то и убивать его было бы легче. Юнги снова прошибает холодным потом от мысли об убийстве. Сегодня он бы все равно не смог его убить, поэтому надо благодарить небеса за внезапный визит гостя и подготовиться к следующей ночи в надежде, что его уже наконец-то вызовут в спальню. Юнги с трудом отвлекается от мыслей о Драконе, вновь тоскует по дому и засыпает, думая об их вечерах с отцом.
Стоит первым лучам солнца пробиться в комнату, как Юнги, одевшись, выбегает наружу. Прислуга убирает со двора опавшие листья, Эмрис стоит на лестнице, раздает указания, Дракон, судя по всему, или еще не покинул свои покои, или уже давно оставил дворец.
— Эмрис, — подбегает к альфе запыхавшийся Юнги, на ходу пытаясь собрать непослушные волосы. — Можно мне выйти в город? Я хочу навестить дядю.
— Надо же, — присвистывает Эмрис, смерив омегу недобрым взглядом. — Ты даже ночь с ним не провел, он просто позвал тебя разделить с ним трапезу, а ты уже возомнил себя любимчиком повелителя, которому все дозволено.
— Я даже не задумывался об этом, — бурчит Юнги, опуская глаза. — Я просто скучаю по своей семье и хотел их увидеть, — утаивает правду, что семьи в этом городе у него и нет. — Ты злой, Эмрис, — снова смотрит на мужчину. — То ты лечишь мои раны, проявляешь заботу, то ты пытаешься меня обидеть. У тебя это, кстати, получается.
— Я просто порой забываю, каким ты можешь быть, — кривит рот Эмрис и, спустившись вниз, проходит мимо.
— Я не сделал тебе зла, — догоняет его Юнги. — Позволь мне выйти в город, развеяться, я задыхаюсь здесь.
На самом деле еще один день, проведенный в ожидании Дракона, который точно явится только ночью, Юнги не выдержит. Омега хочет выйти за ворота, увидеть Али, погулять по базару, сделать хоть что-то, что позволит на пару часов забыть о том, кто он и зачем здесь.
— Не я решаю этот вопрос, — поворачивается к нему лицом Эмрис.
— Я решаю, — доносится до Юнги со спины, и он сразу оборачивается. На лестницах стоит одетый, как и всегда, во все черное Дракон. — И я запрещаю тебе покидать пределы дворца, — заявляет альфа, засмотревшись на губы, которыми не насытился вчера, хотя пока он и не подозревает, что ему для этого и нескольких жизней не хватит.
— Но, мой повелитель, — опускает голову перед альфой Юнги. — Прошу, позвольте хотя бы по базару прогуляться.
— Я сказал нет, — резче, чем хотелось бы, заявляет Чонгук. — И думать об этом забудь, — спускается к не смеющему поднять голову омеге. Юнги не смотрит на него не из-за страха, а из-за нежелания, чтобы Дракон увидел, как он прямо сейчас слаб и как его глаза блестят от слез. — Узнаю, что ты попробовал выйти с территории дворца...
— Я не собираюсь, — выпаливает с обидой Юнги. — Вы здесь Бог, и вы Дьявол, — все-таки поднимает на него глаза, полные слез. — Прошу меня простить.
Омега быстрыми шагами удаляется к себе, а Чонгук смотрит ему вслед.
— Он плакал? — оборачивается к Эмрису недоумевающий альфа, и тот кивает.
Чонгук стоит пару минут на лестнице, а потом, развернувшись, идет обратно во дворец. Юнги пустился в бег, стоило оказаться в пределах дворца. Он залетает в свою комнату и, закрыв дверь, валится на кровать. Омега притягивает к себе подушку и, зарывшись в нее лицом, что есть мочи, кричит. Дело даже не в Драконе и его грубости, хотя омега не понимает, как тот, кто кормил его ночью с рук, с утра напугал его одним своим голосом и лишил возможности выйти из этой темницы. Дело в том, что Юнги скучает по отцу, что он устал находиться здесь, гадая, что будет дальше, что единственное, что ему хочется, это броситься в объятия отца и забыть все, что произошло с момента, как он покинул Зарию, как страшный сон. Крик переходит в рыдания, омега продолжает прижимать к себе подушку и оплакивать прошлое, которое, кажется, уже никогда не вернется, и от этой мысли болит душа. Юнги знает, что, даже если бы ему разрешили погулять, ему бы это не помогло. Тоска по дому убивает его и, только вернувшись туда, Юнги вновь научится открыто от всего сердца улыбаться.
Чонгук подходит к его двери, поднимает руку, но пальцы так ручки и не касаются, замирают в воздухе. Альфа прекрасно его слышит, каждый всхлип, вдох, каждое «ненавижу», срывающееся с искусанных от обиды губ. Чонгука никогда не вспомнит тот, кто спал под звездным небом на его груди. Тот, кто поднимал солнце для самой темной твари обитающей в этом мире одной своей улыбкой. Тот, кто обеими руками держал его за руку, и не отпустил, даже когда эта рука обхватывала рукоять меча пронзившего его же. А теперь он еще и боится Чонгука. И Дракону надо это выдержать. Если не Чонгук, то Юнги никто не защитит. Его жизнь сейчас самое желанное для тех, кто наверху и для тех, кто под землей. Он прислоняется лбом к двери, снова тянется к ручке, но замирает, прислушивается к другому шуму, тому, который только он и может различить.
— Аббадон, — внутриутробно рычит альфа и идет обратно во двор.
Через секунду лежащий на постели Юнги вздрагивает от мощного удара в стекло и, подскочив на ноги, смотрит на окно. Судя по всему, о стекло, которое несмотря на сильный удар выдержало, ударилась птица. Испугавшийся омега утирает мокрое лицо и на цыпочках подходит к окну. По ту сторону от стекла на подоконнике лежит сокол, которого Юнги видел рядом с Драконом. Первая мысль омеги — позвать Эмриса, но сокол двигает раненым крылом, и Юнги, забыв о страхе, открывает окно. Вблизи сокол куда больше, чем казался в полете. Юнги помнит, что птица к нему недружелюбна, но оставлять несчастного он даже мысли не допускает.
— Пожалуйста, не заклюй меня, — бурчит Юнги и тянет к соколу руки. Омега осторожно берет его на руки и, прижимая к груди, укладывает на кровать.
— Ты полежи, я позову Эмриса, они посмотрят твое крыло, — аккуратно поглаживает по голове величественную птицу Юнги. — Не бойся, тебя подлечат, снова будешь летать. Хотя ты такой дурачок, зачем ты на стекло бросился, — улыбается омега и просит постучавшую прислугу вызвать Эмриса.
— В следующий раз подлетай к подоконнику, и я сам открою окно. Хорошо? — не удержавшись, целует птицу в голову омега и поглаживает маховые перья на целом крыле.
— Аббадон, долетался? — влетает в спальню разъяренный Эмрис.
— Я понимаю, вы с твоим повелителем любите кричать на тех, кто слабее, но он ранен, прояви сочувствие, — хмурится Юнги, а сокол двигается ближе к нему, словно ищет защиту.
— Сочувствие этому демонюге? — сверкает глазами Эмрис. — Что он сказал тебе, глупая курица? — подходит к постели подбоченившийся альфа. — Сказал ведь, не лезь к омеге!
Сокол накрывает крылом колени Юнги и, издав что-то наподобие отрывистого «кьяк-кьяк-кьяк», демонстративно отворачивается от Эмриса.
— Помоги ему, — злится Юнги. — И я передумал, отдавать я его тебе не буду, пусть ему крыло здесь посмотрят.
— Посмотрят, конечно же, — фыркает Эмрис. — Он в полном порядке, просто на жалость давит, — альфа, развернувшись, идет на выход. Сокол расправляет крылья и, под удивленный взгляд Юнги, вылетает за ним.
— Аббадон, ты идиот, — спускается во двор Эмрис, на плече которого сидит сокол. — Он ведь предупредил, не лезь к нему. Думаешь, мне легко, я бы сам этого пацана сожрал, но повелитель запретил, а мы повинуемся. Он понял, что ты нападешь, еще в полете. Радуйся, что он тебя просто о стекло размазал, в следующий раз прикажет суп из глупого сокола сварить, и я буду первым, кто попробует это лакомство.
Сокол взмахивает крыльями и, поднявшись ввысь, пропадает с поля зрения. Через пару минут Эмрис следит за тем, как появившаяся в небе птица пикирует на подоконник Юнги. Еще через пару минут дворец оглушает крик омеги, который, выбежав босоногим во двор, кричит, что у него в комнате дохлая мышь.
— Аббадон, — закатывает глаза доставший трубку Эмрис. — Люди не едят мышей, и раз уж хотел отблагодарить, принес бы ему малинового щербета. Он его любит. Все мои запасы съел, — ворчит альфа и подзывает пробегающего мимо помощника повара. — Проверьте, чтобы малинового щербета было побольше и чтобы всегда был в наличии, этот омега его любит. То есть я люблю. Я из-за себя и приказываю, — громко выругивается на себя же и, сплюнув, скрывается во дворце.