Левиафан

Юнги бесцельно слоняется по двору уже второй час. Он уверен, что если не Дракон, то его убьет скука, потому что в этом огромном дворце все, чем можно заниматься омеге — это есть и гулять в его пределах. Юнги никогда не сидел без дела дома. Он или помогал садовнику, или занимался с отцом и его приближенным боями на мечах, ухаживал за конями, вместе с Адиэлем изучал языки, а здесь, к кому бы он ни подошел предложить помощь, все на него косятся и всем видом показывают, что его компания им неприятна. Юнги даже предложил Эмрису познакомить его с другими омегами, лишь бы найти друга, завести новые знакомства, но угрюмый альфа, как и всегда, рявкнул на него. Устав изучать каменное покрытие двора, омега идет на задний двор и, подойдя к разжигающим под котлом огонь парням, предлагает им передохнуть в тени, а самому помочь им проследить за мясом. Трое альф приблизительно его же возраста, нахмурившись, смотрят на него, а потом, расхохотавшись, отворачиваются, продолжая свои занятия.

— Вы все злые, — бурчит обиженный омега.

— А ты всех раздражаешь, — не сдерживается самый младший по виду из альф и получает подзатыльник от стоящего рядом.

— Я просто хотел помочь, — злится на себя Юнги.

— Исчезни, и этим ты нам всем поможешь, — отвечает тот же самый альфа, предварительно обхватив руками свою голову.

Юнги не успевает ответить, как слышит громкий крик летящего на них сокола. Омега успевает отскочить и видит, как птица нападает на размахивающего руками и кричащего на непонятном языке паренька, который нагрубил ему. Альфы помогают другу, отгоняют явно разозленного Аббадона, а Юнги удивленным взглядом провожает поднявшуюся ввысь птицу.

— Защитничек, — сплевывает на землю пострадавший, и Юнги начинает смеяться. Кажется, у Юнги кроме сокола в этом дворце друзей не будет.

После обеда, наевшись вдоволь жареного мяса, Юнги вновь возвращается на задний двор и, присев на камень, кидает крошки хлеба приземлившемуся невдалеке голубю. Голубь подходит ближе, Юнги с восторгом следит за уминающей хлеб птицей. Восторг сменяется ужасом, когда снова непонятно откуда взявшийся сокол, схватив несчастного голубя в свои когти, поднимается ввысь.

— Аббадон, — с криком подскакивает на ноги омега и, не теряя птицы из виду, бежит за ней. — Аббадон, верни голубя, — размахивая руками, следует за ним Юнги, но сокол и не думает отпускать птицу. — Пожалуйста, ты, упрямый сокол, отдай мне голубя, — выбегает на передний двор за птицей Юнги и чуть ли не плачет.

— Аббадон, не ешь его, — прыгает посередине двора омега, ни на миг не отрывая взгляда от кружащегося над головой сокола. — Пожалуйста, отпусти птицу! — готовится разреветься омега, надеясь, что его новоиспеченный друг все же сжалится.

— Аббадон.

Юнги вздрагивает, услышав знакомый голос, и, обернувшись, видит Дракона, стоящего на лестнице. Через секунду явно недовольный сокол приземляется и, разжав когти, отпускает голубя прямо на землю рядом с Юнги. Омега пытается поймать голубя, осмотреть его раны, но птица моментально взлетает, и Юнги выдыхает, что она в порядке. Чонгук вышел на улицу из-за криков омеги, испугался, что с ним что-то случилось, и с улыбкой следил за смешным омегой, который собирался реветь из-за какого-то голубя.

Аббадон переминается с лапки на лапку, кажется, даже смотрит виновато на Юнги. Омега же не злится, чем явно удивляет сокола. Юнги подходит к нему, несмело протягивает руку, и сокол, сразу же взлетев, садится на нее. Юнги тяжело и немного больно из-за когтей, впившихся в руку, но он не подает виду, подносит руку ближе и целует сокола в голову.

— Нельзя есть своих братьев. Это жестоко, — выговаривает птице забывший о Драконе Юнги. — Хочешь есть — прилетай, я буду делиться с тобой, они меня на убой кормят, — идет в сторону заднего двора. — Там столько мяса в тарелке, я тебя покормлю, а ты обещай, что не будешь нападать на птиц.

— Кьяк, — кажется, соглашается сокол.

— Мой повелитель, этот мальчишка пытает темную душу Аббадона, — останавливается рядом с Драконом недовольный Эмрис, который следил за представлением с балкона.

— Он просто очень добрый, — усмехается Чонгук.

— При всем уважении, — учтиво кланяется Эмрис, — но мы силы зла, мы дети тьмы. Я боюсь, что после Аббадона он перейдет к остальным. Не думаю, что наш владыка будет рад тому, что его дети начнут творить добро.

— Ты преувеличиваешь, Эмрис, — спокойно отвечает Чонгук. — Пусть выведут Маммона, хочу прокатиться.

Эмрис, поклонившись, удаляется, а Чонгук идет на задний двор. Альфа находит Юнги сидящим на бревне у остывших котлов. На коленях Юнги тарелка с сырым мясом, рядом горделиво восседает Аббадон, которого омега кормит с руки. Чонгук с нежностью смотрит на ничего не подозревающую парочку, а потом медленно подходит. Аббадон, заметив Дракона, моментально залезает на омегу, и Юнги прикрывает его руками.

— Этот жирный сокол думает, что стал невидимым? — выгибает бровь альфа.

— Не будьте к нему строги, мой повелитель, — тихо просит омега, который должен встать и поклониться, но из-за сокола на коленях не может. — Он все еще ранен.

— Судя по аппетиту, и не скажешь, — косится на мясо Чонгук. — Не хочешь выйти со мной за город? Покатаешься на лошади, посмотришь, как тренируется моя армия.

— Правда? — не веря смотрит на него омега.

На самом деле Чонгука окончательно замучила вроде бы с самого создания отсутствующая у него совесть, после того как он нагрубил омеге, и ему очень хочется увидеть улыбку на его губах, вывести его и отвлечь.

— Правда. Если согласен, то жду тебя на главном дворе.

Альфа, развернувшись, уходит, а Аббадон, расправив крылья, летит за омегой на главный двор.

— Тебе нужно переодеться, — ловит только появившегося на дворе Юнги Эмрис и тащит в уже хорошо знакомую комнату.

Альфа достает сшитые из толстой кожи штаны и кафтан, которые вручную расписаны узорами, и вручает парню. Юнги наспех переодевается в походный костюм и через пять минут уже ждет Дракона во дворе. Омега топчется на месте, все косится на нетерпеливо фыркающего рядом огромного коня альфы и ждет, когда выведут остальных лошадей. Во дворе уже восседают на лошадях еще четыре воина, их лица закрыты обмотанными вокруг головы черными тканями, а в глазах леденящий душу холод, из-за которого Юнги несмотря на жару мерзнет даже под толстой кожей. Наконец-то появляется облаченный в костюм воина Чонгук, и у Юнги дух захватывает от его величия. Юнги видел много воинов, принцев, даже одного императора, которого принимал отец, но настолько могущественного и великого ни разу не встречал. Можно и не знать, какими богатствами и землями обладает Дракон, но одного взгляда на него будет достаточно, чтобы отбросить все мысли о том, что ему можно бросить вызов. Чонгук ловко поднимается на коня и протягивает руку омеге.

— Я думал, мне тоже дадут коня, — запинается не ожидающий такого Юнги.

— Маммон сильный, а ты весишь как пушинка.

Юнги вкладывает руку в большую ладонь альфы, затянутую в кожаную перчатку, и тот, ловко подхватив его, сажает омегу на коня перед собой.

Юнги весь натянут из-за вынужденной близости, но не возмущается, не хочет, чтобы альфа передумал и оставил его тосковать во дворце. Процессия двигается к открытым воротам, и омега старается понемногу расслабиться. Юнги чувствует его мощную грудь за спиной, как она вздымается, как альфа одной рукой держит поводья, второй обнимает его за живот и сильнее вжимает в себя. Юнги кажется, Дракон нюхает его волосы, а еще он периодически нежно поглаживает его живот.

— Я отлично умею держаться в седле, — ерзает на месте омега, стараясь хоть немного отлипнуть от мужчины.

— Не сомневаюсь, но я хотел подержать тебя в своих руках, — нагнувшись к его уху, шепчет альфа, и у омеги из-за этой откровенности щеки заливаются красным.

Они покинули город уже как час, перед глазами расстилается залитая солнцем степь, над головой голубое небо, которое рассекает последовавший за ними Аббадон. Юнги, ушедший в созерцание красоты природы, уже расслабился и сам жмется к альфе, чтобы не выпасть, потому что ему кажется, что конь явно недоволен тем, что его хозяин усадил на него омегу, и пытается его сбросить. Один раз Юнги просит у Чонгука поводья, но Маммон сразу недовольно фыркает. Юнги не расстраивается, ложится на его шею, поглаживает гриву и сюсюкается с ним, не подозревая, насколько откровенна его поза и как сложно Чонгуку, который буквально удерживает его за задницу. Каждый новый день для Чонгука — это новый повод влюбиться в того, для кого он и взрастил в себе сердце. Чонгук обожает его смех, то, как он медленно и верно влюбляет в себя всех, с кем ему доводится общаться, как он возмущается и как восторженно рассказывает про то, что его тронуло. Чонгук одержим его лисьими глазами, кожей, в которую словно втирали алмазную пыль, тонкими пальцами, не поцеловав каждый из которых, он когда-то не смыкал глаз. Чонгук любит в нем все и не отпускает из рук, боясь, что это мираж, что ему, как и во все прошедшие столетия, все только кажется, и уставший от разлуки мозг сам придумывает картинки. Возможно, поэтому он его и целует. Когда Юнги приподнимается обратно, прислоняется к его груди, рассказывает ему про Аббадона, заглядывая за плечо, альфа ловит его за подбородок и целует в губы, проглатывая невысказанные омегой слова. Юнги смущается, притихает, но не прерывает поцелуй. Омега прикрывает веки, целует в ответ, а потом, прильнув к нему, накрывает ладонью удерживающую его за живот руку и кусает губы. Вся эта нежность между ними неправильная, но такая манящая. Юнги хорошо с ним, спокойно, безопасно, и пусть он понимает, что так быть не должно, прямо сейчас о правильности своих поступков не думается. Юнги захотел бы — не смог. Прямо сейчас его сердце стучит в его висках, но доставляет не дискомфорт, а напротив, вселяет ощущение абсолютного счастья и желание встречать в его руках каждое утро.

Наконец-то процессия останавливается напротив разбитых посередине поля с десяток шатров. Юнги видит, как рядом с шатрами пасутся лошади, бродят занятые каждый своим делом альфы.

— Это ваша армия? — удивленно спрашивает омега, который насчитывает около пятидесяти воинов.

— Нет, это те, кто охраняет подступ к Мавирии, — отвечает Дракон, по-прежнему не выпуская его из рук. — Моя армия отдыхает, я зову их, когда надо. Дую в рог, и они собираются.

— И все его слышат? — оборачивается к нему омега.

— Да, он слышен и под землей, и на ней.

— Я никогда его не слышал.

— Смертные слышат его перед смертью, поэтому и хорошо, что ты его не слышал, — оставляет легкий поцелуй на его затылке Чонгук.

— Вы слишком высокомерны, мой повелитель, — не сдерживается омега и вызывает у альфы смешок.

Чонгук слезает с коня первым и, подхватив омегу за талию, ставит его на землю. Юнги не помнит, когда он чувствовал себя настолько безопасно в окружении стольких альф. Он сейчас без накидки, его распущенные волосы развеваются на теплом ветру, обтягивающая тело кожа, в которую он бы добровольно не залез, акцентирует внимание на его изгибах, но на него никто не смотрит. Юнги нарочно вглядывается в лица альф, но все заняты своими делами, а во взгляде Дракона нет того противного липкого желания, которым его одаривали, еще даже когда он был ребенком, и из-за которого он большей частью и носил эти длинные накидки и туники. Юнги впервые задумывается о том, что так и во дворце на него не смотрят. Никто с момента, как он поселился в Мавирии, не пытался испачкать его сальным взглядом, которым любил его одаривать его жених да и все альфы, которые встречались ему в Зарии. Притом было не важно, во что он был одет и насколько был укутан. Юнги чувствует, как раскрываются легкие, как он впервые на своей памяти дышит полной грудью среди стольких альф, и с улыбкой бросается осматривать местность. Он носится среди коней, пока альфы, собравшись вокруг Дракона, что-то обсуждают, рассматривает убранство шатров и, кое-как соорудив венок из полевых цветов, водружает его на голову явно недовольного Маммона. Конь фыркает, но венок не сбрасывает. Юнги приходится сделать еще два венка, один для Аббадона, который явно обижается, и один из желтых ромашек он делает для себя. Устав возиться с цветами, Юнги возвращается к главному шатру и общается с престарелым альфой, к которому Чонгук относится с особым уважением и говорит, что это его учитель. Юнги, попивая прохладную воду, которую достают для него из бурдюков, закопанных в землю, следит за разминающимися перед боем альфами и за тем, как Чонгук ходит между ними и дает советы. Юнги наслаждается отдыхом, впитывает новые впечатления и украдкой поглядывает на поднявшего меч и готовящегося к первому бою Чонгука. Омега прекрасно осознает, что эта армия сжигает дотла земли и уничтожит его государство тоже, что прямо сейчас они проводят учения, готовясь к очередной битве, которая унесет жизни невинных, но не может перестать смотреть.

— Я тоже умею биться на мечах, — выпаливает Юнги, следя за вспотевшим Чонгуком, который снял доспехи, и бьется теперь в одной сорочке.

— Я верю, — подходит к нему альфа и жадно пьет прямо из бурдюка, который Юнги сам поднять не смог. Омега засматривается на перекатывающиеся мышцы на его руках, на блестящую грудь и прилипшие ко лбу волосы и шумно сглатывает.

— Возьму на себя смелость и скажу, что заставил бы вас еще больше попотеть, — прокашливается омега, с трудом убирая взгляд от мужчины.

— Давай проверим, — усмехается Дракон и требует меч для омеги. Юнги приносят легкий меч, потому что остальные он явно не поднимет, и обрадовавшийся омега сразу подскакивает на ноги. Юнги судорожно вспоминает все, чему его учили в Зарии, занимает стойку и делает первый выпад. Дракон словно читает его мысли, ловко уходит от первого удара, в ответ не нападает и этим злит Юнги.

— Я умею защищаться, — шипит омега. — Нападайте, мой повелитель.

Напуганный Аббадон обеспокоенно кружит над ними, нервирует Юнги тем, что не верит в него.

Чонгук не хочет обижать гордого омегу, делает слабый выпад, Юнги его легко отбивает. Омега прекрасно владеет мечом, Чонгук не скрывает своего восхищения, делает еще пару выпадов, Юнги ловко отбивает каждый, а на последнем кружится и, не дав Дракону опомниться, прикладывает лезвие к его горлу. Все вокруг сразу же притихают, не слышно даже шума крыльев Аббадона. Они так и стоят друг напротив друга. Юнги поглаживает лезвием горло Чонгука и вслушивается в угнетающую тишину снаружи и бурю внутри. Он ведь здесь именно за этим. Он проделал такой путь, чтобы забрать жизнь у того, кто лишит его всего, и стоит немного поднажать, как алая кровь зальет желтые ромашки под их ногами, и Юнги обретет свободу. Пусть и посмертно, судя по замершим вокруг статуями воинам. Умереть, достигнув цели не страшно, но Юнги пугает другое — Дракон будто бы знает, о чем он думает. Юнги видит в его глазах такую глубокую тоску, что она передается и ему. Будто бы в омеге поселилось маленькое чудовище, и оно когтистой лапой сжимает его сердце, доставляя не боль, а горечь, от которой щиплет в глазах и хочется долго и надрывно плакать. В этих смотрящих на него с тоской глазах Юнги видит проблески боли, которую узнает и которая для него как родная. В них плещется боль от разлуки, одиночества, а что еще страшнее — усталости. Все то же самое, что съедает и Юнги, до сих пор ждущего папу, так и не нашедшего родственную душу и очень сильно уставшего от взвалившегося на него бремени. Он делает шаг назад, роняет меч на землю и, опустив глаза, понуро плетется к шатру. Оставшееся время Юнги молча сидит у шатра и играет с примостившимся рядом соколом.

— Что белое, а что черное? — поглаживает бороду опустившийся рядом старец, и они оба следят за продолжающим биться Драконом.

— Простите? — нахмурившись, смотрит на него Юнги.

— Как люди отличают черное от белого, если черное можно отбелить, а белое испачкать? Не значит ли это, что есть только один цвет? — улыбается старец.

— Не уверен, что вы говорите о цветах, — еще больше хмурится омега.

— Я говорю о человеке, — кивает старец. — Оставь свой дом и уйди на года, вернувшись, ты обнаружишь его под слоем пыли, а двор заполнят сорняки. Ты не будешь думать, откуда пыль и сорняки, почему на окнах скопилось столько грязи, что внутрь не просачивается и солнца луч. Ты ведь сразу поймешь, что так и должно было случиться, ведь за домом не присматривали, за двором не ухаживали. А спрашивает ли человек у человека, почему душа его мрачнее ночи над степью? Нет.

— Я не понимаю, — опускает глаза омега.

— Все ты понимаешь, но иногда нам лучше быть в неведении, приложить ладони к векам и не смотреть, — усмехается старец. — Может, черная душа когда-то была белой, и были причины для того, что она почернела, но люди относятся к людям, как к брошенным домам и дворам. Люди не задают вопросов, делают заранее выводы и думают, что знают все.

После учений Юнги вместе с воинами вкусно обедает, лежа на ковре под солнцем, следит за тем, как альфы собираются в путь, и думает о словах старца. Обратно они возвращаются так же, Юнги сидит в руках Дракона и дремлет, но даже сквозь дрему он чувствует лёгкие поцелуи в затылок и как он поправляет периодически соскальзывающий с головы омеги венок.

— Когда у вас следующий поход? — прилипнув лицом к его груди, спрашивает Юнги.

— Скоро.

— А куда вы направляетесь? — напрягается Юнги, боясь услышать название родной земли.

— Ты очень любопытный, — вновь целует его в затылок Чонгук, — мы собираемся на Север, у меня там пара дел.

Юнги чувствует, как кровь стынет в его жилах, и не замечает, с какой силой впился в его руки. Зария на севере, и омега понимает, что Дракон выдвигается на их земли.

— Я не говорил вам, мой повелитель, — собирается с силами Юнги, — но я сам родом из Зарии.

— Не продолжай, — холодно говорит альфа, — я знаю, куда ты клонишь, только прошу, больше в мои походы и все, что касается войн, не вмешивайся. Если Зарии суждено пасть — она падет.

Юнги ничего не говорит, деревенеет в его руках от страха и с трудом проглатывает ком обиды. Сегодня у него был шанс все закончить, но он поддался слабости и в итоге услышал то, чего бы век не желал услышать. Нужно побыстрее со всем заканчивать, потому что в сердце Юнги цветут цветы, и, пока они не пустили корни, надо их вырывать, иначе вырывать придется само сердце. Юнги боится, что из-за своей слабости подведет свой народ и разочарует отца, о себе он старается вообще не думать. Ему в любом случае не обрести счастья, потому что тот, с кем Юнги мог бы его вкусить, уничтожает государства из-за прихоти и сравняет с землей его родину. Жить той жизнью, которой он жил до прибытия в Мавирию, он тоже не сможет, потому что Юнги не настолько силен, чтобы смыть с рук кровь того, в кого он по неосторожности влюбился, и притворяться, что ничего не было. Да и с чего он взял, что нежность альфы можно расценивать как что-то большее, ведь он не знает, как Дракон ведет себя с другими омегами, и, может, путает его нежность с чувствами. Юнги не выживет после Чонгука, и дело не в том, что его могут остановить, поймать, а в том, что ему незачем бояться палачей Дракона, если главный свой палач — он сам. Чон Чонгук — великий и жестокий Дракон, а не альфа, о котором он должен мечтать, и Юнги пора уже это запомнить и довести до конца начатое. Вымотанный за день и угнетаемый думами омега так и засыпает в руках альфы и просыпается, только когда прибывший во дворец Чонгук, сняв его с коня, несет в его комнату. Юнги не встает, только снимает через голову кафтан и, завернувшись в одеяло, спит дальше. Он настолько устал, что даже не замечает, что поднявший его в комнату Чонгук ушел не сразу. Альфа долго стоит у его кровати, с любовью разглядывает нежные черты и, увидев севшего на подоконник Аббадона, шепчет:

— Охраняй, но не шуми.

<b><center>***</center></b>
Юнги просыпается только к полудню от голода. Он, с трудом стянув с себя кожаные штаны, сразу идет умываться, решив искупаться после еды, потому что от голода у него дрожат колени. Юнги выходит на задний двор и, собрав гору еды на железный поднос, садится на уже любимое бревнышко. Аббадон устраивается рядом, прекрасно зная, что большая часть еды собрана для него.

— Хорошо вчера погуляли? — останавливается рядом Эмрис.

— Отлично, — с набитым ртом отвечает Юнги. — Эмрис, я не нравлюсь другим омегам? Они сами просят не пускать меня к ним?

— Нет, просто они воспитаны, а не едят с подноса на бревне во дворе, — хмыкает альфа. — Не хочу, чтобы твое дурное влияние распространялось и на них.

— Поэтому ты меня даже в ту часть дворца не пускаешь, — обиженно бурчит омега и следит за удаляющимся альфой.

Поев, Юнги с Аббадоном пропадают в саду, пока готовят купальню, а с сумерками омега идет купаться. Юнги только заканчивает отмокать в ванне, как входит Эмрис. Смутившийся омега сразу же уходит под воду.

— Никак не привыкну, что тебе позволено заходить в купальню к омеге без стука, — недовольно говорит Юнги.

— Господин сегодня хочет видеть тебя в своих покоях, — демонстративно отворачивается Эмрис.

— Что? — растерянно смотрит на него Юнги.

— Неужели ты забыл, кто ты и зачем ты здесь? Напоминаю, ты гаремный омега и ублажаешь его, — фыркает альфа.

— А ты вредный и злой альфа, который меня ненавидит, хотя я тебе ничего не сделал! — расплескивает воду Юнги.

— Не все должны тебя любить и обожать! Аббадон, не сверкай глазами, выколю, — рычит Эмрис на сидящего на подоконнике снаружи сокола.

— Я и не стремлюсь к этому, — тихо отвечает Юнги. — Более того, меня никто кроме отца и Адиэля никогда не любил.

— Сейчас расплачусь, — идет на выход Эмрис. — После ужина тебя приведут в порядок и проводят к нему.

До ужина еще пять часов, и Юнги понятия не имеет, как их переживет. Эта ночь настала, то, к чему он шел, покинув ворота Зарии, ждет его через несколько часов, и все, что омега чувствует — это собирающийся под грудиной страх. Наверное, у каждого в жизни бывает момент, когда нужно принять решение, как бы ни было тяжело, но Юнги кажется, что на его долю выпало самое тяжкое. В детстве омега сильно обижался на небеса, из-за того, что потерял папу. Он долгое время не мог смириться с тем, что его оставили, и не понимал, как тот, кто принес его в этот мир, так легко от него отказался. Отец говорил, что каждому при рождении выделяется его личная ноша, с которой он должен будет справляться, и Юнги думал, что уход папы и есть его самая большая трагедия, но ошибался. Сегодня ночью он должен собственными руками задушить только зародившиеся, но уже подарившие ему ощущения доселе неведомого счастья чувства и посадить на цепь свое сердце. Юнги ждет не разлука с любимым, не невзаимность, от которой страдают многие влюбленные, его ждет стекающая с ладоней густая кровь того, в кого он осмелился влюбиться, и у него нет выбора. Дракон ясно дал понять, что Зария есть в его планах, а Юнги может потерять свое сердце, но не позволит умереть своему отцу. Он слишком хорошо знает его и уверен, что Сабон предпочтет пасть от меча, чем сдаться. Мин Юнги не просто принц-омега, сын правителя Зарии, он воин, тот, кого хотел видеть отец, и его народ и его благополучие должны стоять выше всего, даже истекающего кровью сердца. Юнги молча глотает слезы, терпеливо ждет, пока расчесывают его волосы, пока наряжают его в черный шелк и защелкивают золотые браслеты на запястьях. Он словно марионетка, которую таскает туда-сюда Эмрис, добавляя что-то в образ, что-то убирая. Юнги не возмущается, не противится, послушно поднимает и опускает руки, смотрит вперед, но не видит ничего. Эмрис будто бы чувствует состояние омеги, не язвит как обычно, тихо делает свою работу. Закончив готовить омегу, Эмрис следует за ним по длинному коридору в покои альфы. Юнги замирает посередине коридора, просится на минуту к себе и, развернувшись, бежит в свои покои. Закрыв за собой дверь, он сразу же лезет под кровать, достает кинжал и с помощью ремешка прикрепляет его к бедру под свободными шароварами.

Эмрис ждет его у покоев повелителя, снова ничего не говорит, открывает двери и пропускает омегу вперед. Юнги не особо удается рассмотреть убранство покоев, потому что хозяин оказывается внутри. Альфа сидит на изножье постели и, не скрывая восхищения, рассматривает омегу. Эмрис, поклонившись, покидает спальню, а Юнги так и топчется на пороге.

— Сними эти тряпки и подойди, не бойся, — подзывает его Дракон.

У Юнги голова от нервного напряжения кружится, он уверен, сделает шаг и, запутавшись в ногах, растянется на полу. Ему кажется, ничего не получится, и, даже если Дракон не поймет его план, он сам обрушится на колени в слезах и вонзит этот кинжал в себя. Слишком чудовищна пытка, которая казалась только муками совести до момента, пока он не впустил его в свое сердце. Юнги никогда не мечтал о любви, о принцах, воинах, завоевателях. Он вообще никогда не мечтал об отношениях, и если бы у него был выбор, то он счастливо прожил бы с отцом в любимом дворце. Только мечтам Юнги суждено было остаться мечтами: принц должен заключить брак и родить наследника, не важно с Донуком или с кем-либо еще, а влюбляться он не должен был. Не в своего врага.

— Хорошо, я сам тебя раздену, — поднимается на ноги альфа и подходит к омеге. Юнги и с места не двигается, так и стоит напротив с опущенными плечами, борется с терзающими его сомнениями. Когда Дракон так близко, он совсем большой. Юнги думает, что на его груди можно спрятаться от всего, жаль не от него самого.

— Ты настолько красив, что в моем саду тебе розы кланяются. Иногда я боюсь, что тебя нет, что ты мне снова снишься. Я должен тебя касаться, чтобы убедиться, что ты рядом, что ты здесь, — поднимает руку Чонгук, с нежностью поглаживает его щеку, смотрит так, что у омеги сердце сжимается.

— Благодарю, мой господин, — сглатывает так рано рвущиеся наружу слезы Юнги и немного отстраняется, боясь, что альфа почувствует кинжал. Чонгук берет его за руки, ведет к кровати и, вновь опустившись на нее, притягивает его ближе и целует остановившегося между его ног омегу в обнаженный живот.

— Вот сюда, — давит пальцем чуть ниже пупка, вновь касается губами живота и, обхватив руками его за талию, прижимает к себе.

— Что? — не понимает Юнги и, несмело подняв руку, поглаживает его по волосам, распутывает спутавшиеся прядки, проводит пальцами по уху, по щеке.

— Вот сюда я смертельно ранил своего врага, — смотрит в его глаза Чонгук, и Юнги думает, что от концентрации мелькнувшей на миг в его черных глазах боли он о своей забудет.

<i>«Я не хотел. Я рубил свои конечности после, они вновь появлялись. Я слонялся безумцем по степи многие века, искал его везде и не находя умирал. Сколько раз может умереть человек? Один. А знаешь, каково это умирать каждый день? Я тоже не знаю, потому что я умирал каждое мгновенье и не хотел воскресать, но они меня возвращали, обрекая на вечное одиночество без тебя».</i>

— Уверен, у вас много врагов, — еле шевелит губами Юнги.

— Но я запомнил одного, — альфа приподнимается и, развернувшись, вжимает его в постель.

— Прошу, — стоит лопаткам коснуться простыни, лепечет опомнившийся Юнги, — позвольте мне пригубить вина, мне неловко.

Чонгук смотрит на него пару мгновений, будто бы сомневаясь, что ему правда хочется вина, а потом усмехается и, поднявшись, идет к столику, на котором стоит кувшин с вином. Юнги сразу же выдергивает кинжал и зарывает его под самую дальнюю подушку.
Чонгук возвращается с кубком, Юнги, пригубив, возвращает его ему. Альфа вновь ложится сверху, не опуская на него свой вес, долго его целует. Он целует его нежно, начинает с подрагивающих век, скользит по носу к губам, долго на них не задерживается, опускается к горлу. Юнги поглаживает его плечи, понимает, что сам этого хочет, что и притворяться не приходится, и от очередной волны боли разрушается. Юнги настолько отдается новым ощущениям, тонет в нежности, которой его окружает альфа, что не замечает, как он раздевает его догола, и не успевает смутиться. В Чонгуке бурлит море чувств, которые до момента их встречи в нем спали. Долгие годы альфа был убежден, что он каменное изваяние, глыба, которую ничто не способно пробудить, а сейчас, держа его в руках, вновь от обрушившегося на него шквала чувств задыхается. Он знает каждую его родинку наизусть, это тело — его алтарь, и несмотря на несколько веков разлуки он помнит все. Чонгук не может насытиться поцелуями, он настолько бережно с ним обходится, что Юнги под ним расслабляется, обвивает его шею и смотрит так доверчиво, что в самом темном дитя преисподней вся броня трескается. Так было и тогда, в тот самый первый день, когда он увидел его, когда на мгновенье задержал взгляд на его глазах и почувствовал первый приступ пронзившей его насквозь боли, за которой начал возвращаться. Дитя тьмы не смеет полюбить дитя света. Каждый их контакт — это боль, каждая ночь — кровавое ложе, но они все равно бежали друг к другу, все равно получали эту боль, потому что сразу поняли, что лучше так, но вместе, чем без нее и врозь. Разлука в несколько сотен лет это только доказала.

Юнги краснеет, когда альфа целует его внутреннюю сторону бедер, но не мешает, комкает в пальцах простыни и давит в себе рвущийся наружу стон удовольствия. Чонгук переворачивает его, оставляет поцелуи на его ягодицах, обходится с ним, как с самым ценным сокровищем, и Юнги сам возбуждается, пусть и продолжает поглядывать на подушку, под которой покоится кинжал. Омега не понимает, что с ним, он никогда ранее через такое не проходил, но от одних поцелуев у него будто бы все нутро скручивается и вмиг разглаживается со следующим прикосновением Дракона.

Когда Чонгук разводит его ягодицы, Юнги дергается, альфа замирает, приближается к его лицу и, всматриваясь в него глазами, полными осязаемой боли, спрашивает:

— Ты меня совсем не помнишь?

Сколько бы ночей они ни провели вместе, упиваясь друг другом, Чонгук встречал утро все равно голодным по его ласкам, по его телу, губам, которые долгие ночи шептали ему о любви. <i>Чонгук думал, что самое страшное — это было потерять его, оказалось, найти его и не видеть в его глазах те чувства куда больнее.</i>

Юнги не понимает, не моргая, смотрит в ответ и отрицательно качает головой. Он видит, как в глазах Чонгука гаснет огонь, как дергается его кадык и сжимаются пальцы на его плечах. Альфа облизывает сухие губы, медленно опускается на него, кладет голову на его грудь и притихает. Юнги не совсем понимает, что случилось, почему он остановился, обвивает его руками и, уставившись мокрыми глазами в потолок, борется с раздирающими горло рыданиями. Чонгук обнимает его, не поднимает лица от груди, в которой бьется дорогое ему сердце. Юнги отчего-то внезапно очень плохо, под веками невыносимо чешется, сердце забивается в глотку, он не может вдохнуть. Он сжимает пальцами его волосы, и ему кажется, что он уже вот так вот перебирал их, что обнимал его, лежа на спине. Он видит это как наяву, чувствует, как вместо шелковых простыней лежит лопатками на сырой земле, пропитанной запахом, который он сразу узнает, а на нем, обнимая его, лежит Чонгук. У Юнги над головой звездное небо, вокруг тишина и покой, но он плачет. Юнги и сейчас плачет, беззвучно, подрагивает, и Чонгук это знает, нарочно не поднимает лицо, не смущает парня.

— Я не могу, — всхлипывает омега, больше не стесняясь слез. Не сможет, ведь если Дракон его снова поцелует, если обнимет, если они зайдут дальше, ему захочется остаться здесь, рассказать ему правду и попросить оставить его у себя. Захочется спать в его руках, есть с ним, доставать Аббадона, кататься на лошадях, биться на мечах. Захочется чувствовать его взгляд, слышать голос, открывать с ним вместе новые вкусы и новые места, но Юнги нельзя, ведь реакция альфы может быть непредсказуемой. <i>Счастье Юнги стоит слишком дорого, оно ему не по средствам.</i>

— Все хорошо, — приподнимается на локтях альфа. Он проводит пальцем по дорожкам слез, не спрашивает, не ругает. Он снова ложится рядом, притягивает его к себе, крепко обнимает, и Юнги притихает.

— Держать тебя в моих руках, как держать в руках всю вселенную. Мне не надо большего.

Ветер играет с занавесями, луна следит за двумя сплетенными телами на разворошенной постели, слезы наконец-то останавливаются, и Юнги, свернувшись в клубочек в его руках, слушает его размеренное дыхание. Нужно перестать думать, решить, что делать, но омеге ничего из этого не хочется. Все, что ему хочется, чтобы время остановилось и чтобы он так и лежал в его объятиях, оставив все заботы за их пределами. Поглощенный мыслями омега и не замечает, как проваливается в сон.

Юнги просыпается глубоко за полночь на его груди. Он осторожно присаживается на постели, смотрит на мирно спящего альфу, а потом, нагнувшись к его лицу, беззвучно шепчет «прости». Юнги будет убийцей своей любви, но не станет предателем родины. Он убьет его, но и сам не спасется, потому что жить с такой ношей ему не по силам. Он тянется к подушке, обхватывает рукоять жалящего его кинжала и тянет его наружу. Он впервые в жизни не хочет выбирать, потому что это жестоко, потому что все мироздание против них, и обычному человеку с таким не справиться, и не подозревает, насколько он прав. Отец Юнги ни раз был на пороге войны с могущественными правителями, только ради того, чтобы выполнить просьбу сына, не отдать его в мужья, и омега не может поступить настолько эгоистично и поставить свои интересы выше, учитывая, что Сабон с ним так не поступал. Юнги обхватывает кинжал обеими руками, целится сперва в грудь, но понимает, что может ее не пробить. Слезы продолжают течь, застилают глаза, мешают целиться. Чонгук не двигается, его грудь мирно вздымается, и Юнги даже думает, что было бы хорошо, если бы он проснулся, если бы вырвал из его рук этот кинжал и вонзил в его сердце, закончил бы его муки. Громкий всхлип срывается с губ, Юнги приходится приложить ладонь к губам и пару секунд бороться с собой, чтобы не разрыдаться, разбудив при этом альфу. Омега поднимает кинжал обеими руками, кусает соленые губы и, молвив очередное «прости», изо всех сил вонзает его в живот альфы по рукоять. Чонгук распахивает веки, и в его глазах Юнги видит убийцу. Альфа ничего не говорит, не кричит, не борется. Юнги шепчет «прости», приближает к своему лицу окровавленные ладони, на которые капают его слезы, и сползает с кровати. Он больше не смотрит в его глаза, впопыхах натягивает на себя одежду и пятится к двери, в шоке поглядывая то на окровавленную постель, то на свои руки.

«Мне не будет покоя ни в одном из миров», — тянется к ручке Юнги и провожаемый уже застывшим взглядом Дракона выходит за дверь.

Стражи в коридоре нет. Омега осторожно пробирается к лестницам и спускается вниз. Дворец будто бы внезапно опустел. В открытые окна врывается воющий ветер, из-за которого по одному начинают гаснуть факелы, прикрепленные к стенам. Юнги бежит от преследующей его темноты на выход и, завернув за дворец, несется в сторону выхода к морю. Ни одной живой души вокруг нет. Он добегает до помоста, спускается к воде и замирает от страшной картины, открывшейся перед ним. Черное море перед его глазами как будто бы кипит. Волны поднимаются чуть ли не до небес и снова разбиваются о гладь, обдав омегу брызгами со вкусом крови. Юнги бежит в сторону воды с закрытыми глазами, потому что ему кажется, что если он их откроет, то прямо перед собой увидит восставших из ада чудовищ. Их вой он уже слышит. Он, ни на миг не останавливаясь, продолжает двигаться к воде и рыдает в голос, мысленно благодаря волны, которые заглушают плач того, кто убил ради семьи, ради своей земли. Того, кто вероломно засунул кинжал в любимого. Юнги падает два раза, раздирает в кровь колени и локти, но все равно волочит себя к воде и плачет.

— Забери меня, — воет омега, стирая с лица соленые брызги. — Забери, потому что там, за каменной стеной, я оставил свое сердце, — он снова спотыкается о камень под водой, падает на колени, волна бьет его в грудь, толкает к берегу.

— Забери меня, — кричит на море омега и снова лезет в воду, не понимая, как преодолеть ее сопротивление, и в ужасе следит за тем, как поднявшаяся выше его головы волна несется на него и снова отшвыривает его на камни. У Юнги нет сил подняться в этот раз, у него болят разодранные руки, он поворачивается на живот и ползет к воде, обещая, что эту битву он выиграет. Юнги нельзя выжить, нельзя дожидаться солнца, и дело не в том, что он боится гнева людей Дракона. Он боится до конца осознать, что именно он наделал и услышать треск собственного, прямо сейчас оплакивающего любимого сердца. Сколько бы он ни бежал от тьмы, отныне ему не сбежать, потому что она теперь у него внутри. Он должен похоронить ее вместе с собой. Юнги двигается вглубь, волочит неслушающиеся его ноги, просит прощения у отца, что больше никогда домой не вернется, и готовится обрести покой на подушке из волн.

— Пожалуйста, не прогоняй меня, — шепчет омега, обнимая волны. — Я убил того, кого люблю, забери мою боль, подари мне покой, даже если я его не заслужил.

Внезапно море притихает, на черном до этого момента небе загораются звезды, и вокруг наступает абсолютная тишина. Юнги, превозмогая боль, двигается дальше. Тихо так, что он слышит свое дыхание. Вода уже доходит до груди, волн по-прежнему нет, омега делает еще пару шагов и чувствует, как земля пропадает из-под ног. Первый и единственный раз, когда Юнги выныривает, он видит, что ни дворца, ни берега вокруг него больше нет. Юнги один посередине бескрайней темноты, которая словно сочится из него самого. Он закрывает глаза, шепчет в последний раз «прости» двум альфам, которых любил, и медленно опускается на дно, навстречу вечному покою. За мгновенье до ее костлявых объятий, он видит, как сидит на коне перед ним, чувствует его поцелуи в шею, и сам себя обнимает, представляя, что это его руки, крепко удерживающие его в седле. В знак солидарности с самой яркой звездой, на небе над морем гаснут все звезды, и только крик одинокого и теперь уже проклятого сокола кружащегося над водой, и шум волн, повторяющих застывший в них эхом плач убившего и убитого омеги, разрывают эту страшную тишину.