35.
Тьма была милосердной, ласковой, словно мать, укачивающая младенца. Она пела девушке колыбельную, утягивая все глубже в свой омут, укутывая коконом чернильно-черного одеяла. Валерия хотела погрузиться в это блаженное небытие, забыться, исчезнуть. Но мысли, воспоминания раздражающе кружили в голове, жужжали роем мух или каких-то других назойливых тварей, сколько бы Лисанская от них ни отмахивалась.
Но долго отгонять мысли-мухи не вышло. Их невнятное зудение сменил голос, который игнорировать не вышло бы даже при огромном желании.
- Проснись, дитя, - повторяла Тара, Проснись!
И Лера проснулась.
Резко пришла в сознание, но вот тело, ватное, тяжелое, не желало ее слушаться. С большой неохотой дернулись пальцы на левой руке, прижатый к чему-то мягкому ее же бедром. Девушка прислушалась. Судя по шуму, ее, спящую, беззащитную, погрузили в машину и везли куда-то по весьма оживленной трассе. Помимо звука не слишком исправного автомобиля в салоне стоял не вполне внятный лепет. Лисанская вслушалась в слова, с трудом различая их.
- Ничего, ничего... вот сейчас...подальше...
не достанет. Я спасу тебя, милая.
Шестеренки в голове двигались неохотно, со скрипом, но до Леры начало доходить. Слишком поздно, непозволительно.
Помешательство на истории, слишком вдохновенные рассказы.
Ревностное отношение к портрету графини.
Запрятанное подальше от чужих глаз изображение графа.
Встреча в усадьбе в день смерти Люси.
Твердый от крови рукав пальто. Черного, хотя обычно носит светлое. Как Лера вообще могла не додуматься раньше, не вспомнить?
Борис Разин был убийцей. Тем, кого они называли некромантом. Он все время был в тени, при этом оставаясь на виду, под их носом. Помогал, запутывал следы, терзал ее во снах. Именно историк убивал русоволосых и голубоглазых девушек, похожих на графиню типажом, он хотел оживить ее.
Это стало ясно как белый день, стоило лишь проанализировать его поведение. Боги, о чем они только думали?!
Так почему же сейчас он везет ее, преследуемую так долго, не в усадьбу, а в другое место. И самый главный вопрос.
Где Арк?
Машина подпрыгнула на колдобине, и Лера больно ударилась головой, замычала. Открыв глаза, девушка увидела потолок и болтающийся на веревочке ароматизатор. Мир имел не слишком четкие очертания.
- Прости, прости, - сразу же подал голос Разин, - Ты рано проснулась.
Вслерия с большим усилием села, привалилась боком к двери. Его лицо будило в груди нечто дикое. Очень многое хотелось сказать и сделать, выплеснуть свою ярость и боль, но это глупо. Он болен, он нестабилен и опасен. Значит, нужно засунуть все разочарование, гнев и отвращение куда подальше. Придется вспомнить курсы актерского мастерства, сыграть в подходящую случаю роль.
- Мх. Мог бы... и без этого, - она убрала волосы, упавшие на глаза назад, - Ты же говорил о доверии. А сам... снотворным.
Борис замялся, отвел взгляд от зеркала, сильнее сжал руль. Говорил он тихо, так, что приходилось напрягать слух.
- Я боялся, что ты откажешься уезжать. А как же тебя спасать, если ты сопротивляешься?
- А я бы и не сопротивлялась, если бы ты потрудился мне хоть что-то объяснить. А то, что ты сделал... Очень обидно, Боря, - она расстроенно отвернулась к окну, смотря на однообразный пейзаж. Лес и поля в ярком солнечном свете. Умирающие, теряющие краски.
- Прости,- мужчина потупил взгляд, словно нашкодивший ребенок, - Я правда не видел другого выхода.
Лисанская собралась с силами, состроила добродушное выражение лица, повернулась к нему, сжав колени трясущимися пальцами.
- Ладно. Так, может, хоть что-то скажешь? Куда мы бежим? От кого?- заглянув в полупрозрачные голубые глаза, постоянно меняющие оттенок, она увидела там то, чего не замечала раньше.
Влечение. Борис испытывал к ней нечто большее, чем то, что Лера считала простой человеческой симпатией. Она нравилась историку как женщина.
"Вот слепая идиотка!"
От осознания этого факта замутило еще сильнее, но ни один мускул на ее лице не дрогнул. Пришлось задействовать все внутренние резервы. Нужно держать себя в руках. Чтобы найти выход, чтобы спастись самой и спасти любимого мужчину. А сомнений в том, что историк причастен к исчезновению Сангина, не было.
- Да. Да, - Разин вздохнул, посмотрел ей в глаза с видом побитой собаки, - Она выбрала тебя. Другие ей не подошли. Слишком слабые сосуды, мы уже много раз пытались, но у графини просто не получается удержаться в теле, слиться с ним. Но я не хочу жертвовать тобой!
- Значит, волки, мои сны — ее рук дело. Знак того, что выбор пал на меня? - спросила девушка, неотрывно наблюдая за лицом с чертами античного бога. За блуждающими безумными глазами глазами. Он будто слышал еще что-то, постоянно отвлекался.
- Да. Я пытался отвести их от тебя, но у меня не было такой власти. Я могу только слышать их зов. А по ночам я засыпал и просыпался в лесу. В теле волка. И гнался за лисицей. Я не мог это прекратить. Пытался не спать, но ничего не выходило. Я хотел все это закончить. Рискнул, провел ритуал с этой блогершей. Но не вышло, она тоже не подошла, противная девка, - он поморщился, зло ударил по рулю. Один раз, второй. Лисанская сцепила зубы, стиснула кулаки.
"Мразь, разорвать бы тебе глотку."
- Ты не злишься на меня? - и снова щенячий взгляд, просительный, жалобный. Лера поняла, что библиотекарь слез со своих таблеток. И теперь его штормило. Он то становился таким, то вспыхивал от ярости. Перемены было очень резкими, и теперь Лера еще пристальнее смотрела в его лицо, следила за пальцами на руле.
- Нет. Расскажешь о том, как это началось? Как вы познакомились?
Разин кивнул и заговорил. Сбивчиво, сумбурно, перескакивая с одного временного отрезка на другой. О детстве, побеге от взбесившейся бабушки, о призраках в лесу, и о ней. Лера слушала и покрывалась мурашками. Неужели одна прогулка, один разговор могли привести к такому?
Могли и привели. И самое страшное, сидящий за рулем еле живого «Фольксвагена» человек не считал себя виноватым. Борис искренне верил в то, что спасает невинную душу. И ему было плевать, сколько жизней для этого нужно отнять. Если бы в этот раз не выбрали Леру, которая была ему небезразлична, он бы продолжил убивать. Безжалостно, без капли сожаления.
- Ее убил собственный муж! - почти кричал мужчина, одержимо глядя на девушку лихорадочно блестящими глазами , - Представляешь, она прожила с человеком пятнадцать лет. Не оставила, когда начали ходить слухи про то, что он душегуб. Жила в страхе. А потом оказалось, что он и правда монстр. Он погубил ее, детка. Ударил молотком по голове. Но скрыть все не успел. Его арестовали. И как после этого я мог оставить ее бесплотным духом? Никак! Она была хорошим человеком, была добра ко мне!
"А почему же ты тогда не везешь меня к ней?" - ядовитые слова плясали на кончике языка, но Лера молчала. Молчала о то, что не верит в то, что Шафрин был способен убивать женщин. Одну за одной. Хотя, о Борисе она тоже такого бы никогда не подумала. Так что и тут ее выводы могут быть ошибочными.
- Я просто хотел спасти ее, - уже тихо сказал Разин. Лисанская, преодолевая тошноту и отвращение, коснулась его плеча, сжала светлое пальто.
- Понимаю, а теперь нужно подумать, что делать дальше. Твое исчезновение может выглядеть подозрительно. На твоих руках кровь пяти человек. Это очень серьезно. Вспомни, ты нигде не наследил? ДНК не оставил? - говорить все это заботливым, лишь немного строгим тоном было мерзко, но что поделать. Ей очень нужно запудрить ему мозги.
Историк задрал рукав, обнажая царапины.
- Белова постаралась, но это не важно, завтра мы уже будем очень далеко.
- Но там останутся Самохин, Бодров. Арк. Если они узнают, что мы исчезли одновременно, то все поймут, - Лера покачала головой, - Если кто-то додумается провести сравнительный анализ с фотожировыми на твоих вещах, то все накрылось.
Борис рассмеялся. Заливисто, зло. Он этого смеха по спине Валерии побежали мурашки. Пришлось запахнуть полы дублёнки, чтобы они исчезли.
- Бодров не знает, за что ему хвататься. Самохин, все ищет какой-то клад, бегает за призрачным псом, как полоумный, - он снова перевел на девушку взгляд через зеркало. Холодный, мертвый, - А журналист сначала пусть попробует выжить, а потом выбраться из забаррикадированного со всех ходов подвала.
У желтоглазой внутри все похолодело. Но Разина ее окаменевшее лицо, видимо, устроило, поэтому он снова уставился на дорогу.
"Эта тварь заперла Арка в подвале усадьбы", - она стиснула кулаки, досчитала до десяти, успокаиваясь.
- Хорошо,- девушка вздохнула, - Куда мы сейчас?
Успокойный ее поведением, мужчина снова стал мягким и учтивым. Смотрел с обожанием. На его губах была смущенная улыбка.
- Пока в гостиницу в N-ске. Я бы хотел увести тебя как можно дальше, но боюсь и не справлюсь с управлением. Бессонная ночь, не хочу подвергать тебя опасности. Ты не против? - он улыбнулся чуть шире.
"Надо же, сама учтивость. Что ж, урод, я очень даже за", - Лерины губы растянулись в обманчивой ласковой улыбке.
- Ладно, нам обоим стоит отдохнуть, - она откинула голову назад. Судя по видам, сейчас машина отъехала километров на шестидесят от Листвянска. Еще десять, и они окажутся в выбранном этим сумасшедшим месте.
"Надеюсь, удастся поймать попутку."
Придорожная гостиница в еще более мелком городке оказалась светлой, на удивление, чистой. Как только они оказались внутри, Лисанская краем глаза осмотрелась, просчитывая пути отступления.
"Прямо сейчас сбежать не выйдет. Слишком крепко держит за руку, слишком мало людей. Да и не убегу я далеко. Догонит, убьет еще. Придется продолжать этот цирк."
Они вошли в номер. Все внутри девушки дрожало от напряжения и с трудом сдерживаемого отвращения. Борис остановился сзади, снял пальто, помог Лере с дубленкой. Забрал рюкзак, а потом развернул к себе лицом.
- Я люблю тебя, - сказал он, оглаживая девичье лицо пальцами. Валерия сжала челюсти до зубного скрипа. От рук библиотекаря пахло кровью и шерстью.
У него никогда не было собаки. Борис Разин сам был псом, прикормленным волком, послушной шавкой. Надо было догадаться еще там, в библиотеке, когда она впервые почувствовала этот дух смерти.
- Все будет хорошо, милая, - прошептал мужчина и прильнул к потрескавшимся губам девушки.
Это было мучительно, мерзко. Настолько, что Лера сдержала ком в горле, грозившийся вылиться на историка едким кислым потоком, тем, что вонзила ногти в ладони, оставив царапины-полукруги на коже.
Борис не собирался останавливаться. Он вспыхнул, запылал от возбуждения. Лисанская поняла, что не справится с ним, не сможет сопротивляться даже при большом желании. И крики ее не спасут. Девочка за стойкой думала, с легкой руки мужчины, что они с писательницей молодожены. Подумаешь, раскричалась жена. Брачные игры, только и всего.
"Думай об Арке. Усыпить бдительность этой мрази, шарахнуть по голове и бежать."
Разин раздел ее, уложил на кровать. Лера едва дышала от смрада, идущего от его огромного тела. Ей были отвратительны до дрожи все эти поцелуи, чужие грубые руки, влажная от пота кожа. Хотелось сбросить его тяжелую тушу, исчезнуть. Провалиться в ад. Лишь бы не быть здесь. Будь у желтоглазой силы после приема конской дозы снотворного, она бы убила этого человека. Разорвала бы на части. За убитых девочек. За себя. За Арка.
- Моя девочка, - шептал Разин, проникая в нее. Внутри все сжалось, не желая впускать, но того не очень интересовало ее мнение. Мужчина сделал лишь небольшую передышку, а затем все же добился своего, - Забудь его. Он бросил тебя, оставил, как только пала завеса. Зная, что ты в опасности.
" Нет, он не бросил бы меня, зная о тебе, сука. И не надейся. Тебе не настроить меня против него. "
- Убежал, сверкая пятками. Стоял там, в холле, смотрел. До последнего, - он хохотнул и снова резко толкнулся. По щеке Леры побежала слеза.
"Арк, пожалуйста, дождись."
Она умирала от боли и страха. И тогда кто-то смилостивился над ней. Посчитал, что Лере нужна, наконец, передышка. Утянул во тьму, пропитанную запахом леса.
"Не бойся, я побуду за тебя. А ты думай. Думай, пока есть время", - шепнуло нечто голосом самой Леры, но с рычащими интонациями. Сверкнуло золотыми глазами и взяло удар на себя.
И уже не ее ласкали грубые мозолистые пальцы. Не ее одаривали влажными поцелуями. Не к ней прижимались всем горячим, большим, одержимым страстью телом. Лисанская думала, просчитывала, вспоминала. В голове вместо биения сердца звучало: «Арк-Арк-Арк».
Это было самым важным. Нитью, которая удерживала Леру над пропастью безумия.
- Мне нужно в душ, - сказала писательница, когда Разин наконец перестал терзать ее тело, устроил белобрысую голову на груди девушки. Все болело. И неясно, от чего больше. От того, что с ней сделал Белый или начавшихся раньше времени месячных. Она испугалась, что боль — последствие изнасилования, но слишком уж она была привычно.
"Твою мать, этого еще не хватало! Ладно, спасибо, что хоть не порвал там ничего. Ублюдок."
Борис подхватил шатенку на руки, отнес в ванную. Чтобы не глазел, она отправила его за вещами. Тот послушно вышел с видом покорной собачонки.
Пока мужчины не было, Лера тщательно смывала себя собственную кровь и его прикосновения. Терлась мочалкой до красноты. Закончив, писательница вылезла из ванной и, заглянув в зеркало, едва не закричала. Вся шея была в засосах. Красных, где-то синеватых. Они немного болели, будто ныли.
"Тише, тише, пожалеешь себя потом. Сначала Арк."
Борис появился, когда она присела на бортик в ванной, протянул вещи. Одевалась девушка уже при нем. Мужчина действительно напоминал пса. Когда Валерия оделась, рухнул ее ног, прижался головой к животу, усиливая тяжесть и ноющую боль.
"Я ведь верила тебе. И жалела. Дура."
Девушка запустила пальцы в жесткие, как шерсть, волосы. Принялась гладить, массировать. Когда мужчина совсем расслабился, Лера сжала почти белые пряди у корней.
"За нас тварь!"
Затылок впечатался в стоявшую рядом раковину с отвратительным звуком. А затем снова. Борис глухо вскрикнул, а потом осел на пол. Грузно, неловко. Писательница, не теряя ни секунды, схватила рюкзак, вылетела в комнату и захлопнула дверь, подставив для надежности стул.
Едва обувшись и натянув дубленку, она вылетела на улицу. Адреналин заставил ее кровь почти кипеть, заполнил все тело. Настолько, что она практически кинулась на отъезжающую от стоящего неподалеку магазина машину. Девушка, едва ли старше самой Лисанской, сидящая за рулем, выругалась. Но, увидев ее выражение лица, открыла окно.
- Вам помочь?
- Вы мимо Листвянска проезжаете? - спросила желтоглазая с отчаянием, оглядываясь в сторону гостиницы.
- Да, - блондинка настороженно посмотрела туда же, - Подбросить?
Лера закивала. Тогда Ксения, как выяснилось, так звали хозяйку старенькой «Ауди», пригласила ее внутрь.
- Что случилось, от кого ты бежала? - голос девушки был обеспокоенным. Она то и дело поглядывала на Леру своими кукольными карими глазами. Первые пять километров Ксюша давала неожиданной пассажирке отдышаться, прийти в себя.
- От маньяка и психа, - вздохнула писательница. Живот скрутило в спазме, и она согнулась пополам от боли. На самом деле, болело все тело, но из-за чертовых критических дней самочувствие ухудшилось в разы.
- Господи, он что-то с тобой сделал? - прошептала водительница и достала из двери блистер таблеток. На ее прелестном лице был настоящий ужас, - Вот, выпей. Может, скорую? Или отвезти тебя в больницу?
Лисанская покачала головой, трясущимися руками выдавила таблетки, прожевала и проглотила, не запивая. Так быстрее подействует.
- Нет времени. Он запер моего парня в подвале, и любое промедление может стоить ему жизни.
- О Господи! - Ксюша прикрыла рот рукой. Она хотела что-то сказать, но телефон в ее кармане завибрировал. Девушка подняла трубку. Пару минут говорила с кем-то. Шатенка не вслушивалась. Мягкий голос превратился в невнятный бубнеж, пока новая знакомая не тронула Леру за руку, - Прости. В Листвянск не смогу тебя отвезти. У меня мама в Шелестове. Она гипертоник, и сейчас не очень хорошо себя чувствует.
Лисанская подняла руки, закивала.
- Боги, конечно! Я и не смела бы о таком просить. Я покажу, где остановить. Даже с трассы сворачивать не нужно.
Ксюша кивнула, пристально вгляделось в Лерино лицо. Наверное, она совсем плохо выглядела.
- Может, в полицию позвонить?
Лисанская задумалась, и все же набрала номер с протянутого телефона. Но это было бесполезно. Бодрова и Якушева в отделении не оказалось. А дежурный, толком и не выслушав, увещевал оставаться на месте и ждать полицейских. А у нее не было времени!
- Если выживу сегодня, - Лера забила свой номер в память смартфона водительницы, набрала и сбросила вызов, - То проси чего хочешь. Ты мне жизнь спасла.
- Просто выживи, ладно? - попросила Ксюша, остановив у обочины и сжав ее ладонь.
- Спасибо тебе за все, - сказала шатенка, покидая салон.
Блондинка еще пару минут смотрела в спину девушки, скрывающейся под сенью деревьев.
- Просто выживи, - вздохнула она и нажала на газ.
От города она была далеко, километрах в десяти. И чтобы оказаться в усадьбе, нужно было идти прямо. И Лера шла. Шла, а потом бежала. Лес узнал ее, признал и проложил тропу. Исчезал на пути девушки подлесок, стволы мертвых деревьев. Все препятствия. Сердце стучало очень быстро и сильно. Лисанская не понимала, как еще может бежать. Потому что еще несколько минут назад она с трудом шла. Потому что преодолела все это расстояние без отдыха, без передышки. Девушка почти летела, едва касаясь ногами усеянной палой листвой земли.
Местность оказалась знакомой. До графского дома оставалось несчастных полтора километра, когда ее гонка со смертью кончилась. Разин, черт бы его побрал, догнал Леру. С диким рыком повалил на землю, придавил своей тушей.
Второй раз за день.
- Сука. Я-то уж обрадовался, что ты одумалась, включила мозг. А ты вот что задумала, - голубые глаза лихорадочно блестели, взгляд блуждал по девичьему лицу. Губы его расползлись, обнажая почти звериный оскал.
Лера рассмеялась во весь голос. Зло, насмешливо глядя в его лицо.
" Идиот. Придурок. Господи, какой же урод."
Борису это не понравилось, и он ударил девушку по лицу. Она пошарила руками по земле в поисках камня или чего-то похожего. Сейчас она без сожалениев пробила бы ему череп. Наверное. Но лес сделал ей еще один подарок. Бесценный, очень своевременный. В ладонь лег нож с костяной рукоятью. Она мысленно благодарила и сам лес, и всех его обитателей.
"Твое всегда к тебе вернется", - раздался в голове голос ведьмы.
Лера вскинула руку, прижимая острие к горлу историка. Прямо к старому шраму. Ей очень хотелось перерезать ему шею. Сильно, почти нестерпимо. Но она держалась. Чем тогда она будет лучше него? Все же, она еще не успела совсем оскотиниться.
Взбесившись, мужчина наклонился ниже. Лезвие прорезало тонкую кожу, несколько капель крови скатились вниз, упали на губы девушки, скатились в приоткрытый рот.
Не зря говорят, что кровь — носитель информации. Она хранит в себе все. И теперь, вкусив лишь пару горько-соленых капель, Лисанская знала о Борисе то, о чем он говорить не стал.
О том, что он был не просто забитым ребенком, а агрессивным, неуправляемым. Да, отчасти все упиралось в его диагноз, но многие вещи Разин делал сознательно. Например, едва не перерезал себе горло, чтобы напугать прабабушку. Потом подсыпал ей крысиный яд, из-за чего та и умерла.
О том, что он зачастую становился причиной всех школьных конфликтов. Доводил других детей. О том, что всегда был груб с людьми, поэтому я его и не любила баба Катя. Потому что он постоянно делал ей гадости, подставлял, когда та еще работала в столовой. Забрасывал мертвых мышей в чан с компотом, воровал последние деньги.
И часовню он поджег специально, потому что ее построили за деньги Инны Шафриной. Но жестокий бог не сжалился, не подарил графине детей. И тогда Борис выбрал момент, когда часовня была заполнена людьми, облил стены, дверь и кинул спичку. Как потом, вернувшись в город, он вошел в ту самую часовню. Старушки приводили залы в порядок к Пасхе. Увидев его, облаченного в светлое, они не сразу узнали мужчину. А когда узнали, замерли, глядя на выросшего опасного зверя. А тот лишь мягко улыбнулся им и очень завуалированно пригрозил расправой. Искусно, так, что не придерешься, но у всех присутствующих по коже побежали мурашки.
- Ты чудовище, - прошептала Лера, видя, как загорается в голубых глазах потусторонний огонь. На ее губах заиграла злая ухмылка.
Библиотекарь оскалился, сжал огромной ладонью ее и так истерзанную шею. Ему было плевать на нож, на собственную текущую кровь. Он думал только об одном.
- Раз ты выбрала этого выскочку, наплевала на меня, мою помощь, значит, станешь сосудом для моего ангела.
- Этот ангел из тех, - с трудом, с хрипом, проговорила Лера, - Кто жрет чужие души. Твою уже сожрала. А сколько еще таких было? Вряд ли ты первый. И точно не последний.
Разин зарычал, сжал пальцы, и перед глазами Лисанской все начало меркнуть. Она вонзила ногти в его запястье, начала отбиваться ногами, но поздно. Слишком он тяжлый, слишком мало сил, слишком хочется спать.
" Арк... Прости. "
Она почти полностью увязла в черном смердящем смертью болоте, когда к дыханию и рычанию историка прибавились и другие звуки.
- Остановись, Борис! Стой! - это был голос Самохина. Злой, нет, яростный, полный силы, - Просто послушай! Отпусти ее и послушай!
Он зашуршал чем-то и начал читать. Лера тоже слушала, хотя оставаться в сознании было тяжело. После нескольких предложений хватка на ее шее начала слабеть, и она рвано вдохнула лесной воздух.
🍁
1905 год.
Фауст скулил и кидался на грудь спящего графа. Рычал, стаскивал тяжелое одеяло, от чего по мужскому телу пробежали мурашки. В комнате было холодно. Камин давно погас, и теперь тепло уходило, истаивало. Шафрин открыл глаза, отстранил от лица собачью морду. Пинчер навис над ним, заглядывал в самую душу.
- Ты чего же разбушевался, по нужде захотел? - пес соскочил с постели, процокал когтями по наборному паркету. Начал скрестись в дверь, пытаясь вырваться наружу.
Петр Васильевич встал, медленнее, чем пару лет назад. Годы брали свое, чай уже не мальчик. Одевшись, он спустился вниз, выпустил собаку во двор и запахнул полы тулупа.
- Фауст, - крикнул граф, когда увидел, что ворота открыты.
"Какого черта? Сашка закрыть забыл?"
Взяв ружье, принадлежавшее когда-то Антипу, Шафрин отправился в лес. Бросать четвероногого друга на растерзание волкам он не собирался. Особенно сейчас, когда те вновь разбушевались. Пускай смертей не было уже пять лет, ему было очень неспокойно. Звери выли страшно, надрывно. И как будто совсем рядом с усадьбой.
- Опять, - беспокойно сказал граф Инне, готовящейся ко сну. Они давно спали в разных постелях, но мужчина всегда навещал жену перед тем, как укладываться. Целовал в макушку, мягкие бледные щеки. Любовался своей прекрасной, будто фарфоровая статуэтка, женой.
- Скоро волчья луна, - ответила женщина, расчесывая светлые волосы, - Каждый год так. Не волнуйся, любимый. Иди спать.
Но не успокоили его ни нежные губы, ни руки, ни ласковый тон красавицы-жены, ни запах сухоцветов в ее комнате. И сейчас, когда он шел по следам Фауста по свежему снегу, сердце графа то пускалось в галоп, то замирало. Лес смыкал верхушки деревьев над его головой на манер купола, но на черном небосводе была луна, она делала снег еще ярче. Снежинки мерцари, словно драгоценности, подсвечивая темноту ночи. Предчувствие кричало: «Не смей звать пса, молчи!»
Граф отчаянно всматривался в пространство между деревьями, когда заметил движение. Фауст еле слышно скулил, припадал к земле. Увидев питомца, Шафрин обрадовался. А потом, взглянув в ту же сторону, и сам готов был лечь, но замер. Зрелище, что предстало перед мужчиной и псом, не позволяло не то чтобы пошевелиться, даже вздохнуть.
Волки нетерпеливо порыкивали, клацали огромными желтыми зубами. В их глазах холодным голубым диском отражалась луна.
- Ждите, - услышал Петр голос, который всегда звучал иначе. Теперь же в нем слышалась страшная потусторонняя сила. Он был властным, рычащим. Звери боялись и смотрели на его обладателя со смесью верности и ужаса, - Ешьте!
Человек, что был скорее безжалостным монстром, поднялся, посмотрел на мертвое тело Агнии и отступил, держа что-то в руках. К горлу мужчины подступила тошнота. Он и так еле дышал, а после чавкающих звуков и вовсе зажмурился, надеясь, что это всего лишь сон. Но когда граф мысленно досчитал до десяти, столо ясно — не сон. Реальность. Страшная, жестокая.
"Трус. Слепец. Что, так и будешь просто стоять в стороне?"
Когда он открыл глаза, человека уже не было. Снова начался снегопад, скрывающий все следы страшного злодеяния и волчьего пиршества. Петр не знал, сколько времени прошло, прежде чем он обрел способность двигаться. И когда этот момент все же настал, он сдернул с плеча ружье и пальнул. Животные отступили. Без своего предводителя они были трусливее, чем сам граф. Фауст обрел голос, залаял, и волки ушли в чащу. Исчезли вслед за чудовищем в человеческом теле.
Не пропала только Агния. Так и осталась лежать на снегу, окрашенным красным. Кровь питалась в белый ковер. Даже прикрыв глаза, Шафрин видел алые пляшущие пятна. Кровь, стекающая из разорванного горла превращала бриллиантово-белый снег в рубиновый или гранатовый. Прямо как ее платье и камень в золотом перстне.
- Прости меня. Это моя вина. Не уберег, - Петр Васильевич опустился на колени, оперся рукой о землю, пачкаясь в алом, второй коснулся еле теплой щеки. Слезы текли по его лицу и падали на мертвый лик Дубривной.
Но она не ответила на его мольбы.
Саша открыл дверь сразу и уставился на графа. Бегло осмотрев его пропитанную чужой кровью одежду, запачканные руки и лицо, хрипло спросил, впуская его в свою комнату:
- Агния, да? Мертва?
Шафрин нахмурился, подозрение пронзило его сердце, но Федоров достал письмо, протянул ему и принялся одеваться.
- Я так и не нашел вас днем. Потом только узнал, что вы уезжали, - конюх сжал челюсти, потер переносицу, - Я пойду позову народ. А вам нужно отмыться. А письмо прочтите. Обязательно прочтите. Это очень важно.
Александр увел Шафрина в дом. Граф слышал, как усадьба оживает. Послышались голоса, топот, звук закрывающихся дверей. За окном вот-вот должен был забрезжить рассвет. Петр дрожащими окровавленными руками развернул письмо Агнии. По мере прочтения боль в его груди стала невыносимой. За жену друга, за всех, кто отдал на его земле свою жизнь.
"Я должен все закончить."
Он слышал, как все покинули дом. Поэтому, не волнуясь о том, что напугает кого-то своим видом, отмылся от крови, привел себя в приемлемый вид и спустился вниз. Усадьба была пуста и тиха. Но тишина эта была недоброй. Вот-вот налетит буря.
Инна нашлась в мастерской, порхала там белой птичкой. Руки ее были испачканы белым, как еще несколько минут назад его — красным. Шафрин встал у двери. Прислонился к стене спиной. Женщина, услышав его, обернулась.
- А, это ты, любимый. А я думала, Агния, - графиня сделала шаг, белые кружева ее платья колыхнулись, - Мы с ней договаривались, что...
Не в силах больше слушать, мужчина поднял руку, остановил жену жестом. Властным, отчаянным.
- Хватит, я все знаю, - процедил он сквозь сжатые зубы.
- Что ты знаешь? - спросила она притворным ласковым тоном.
- Это ты их всех убила, - с болью сказал граф, а потом почти закричал, - Столько людей! Наших детей тоже! Инна, зачем?!
Графина взяла со стола ветошь и обтерла руки, вымаранные в глине или гипсе, он не разбирался в этих тонкостях.
- Не кричи. Давай-ка я тебе кое-что расскажу, а ты просто послушай, - чудовище с лицом ангела улыбнулось и заговорило.
С севера ее гнало неясное ощущение. Такое уже бывало, случались с ней озарения. Вот и сейчас, гонимая предчувствием, Тара покинула родные земли. Шла все дальше на юг. Стая, ее дети, следовали за ведьмой неотступно. Нет никого вернее, чем волки.
Этот лес пришелся ей по нраву. Он был живым, со светлой душой. Другие, те, кто населял эти земли задолго до людей, приняли Тару. Признали в ней равную. Помогли устроиться, построили избу в низине, что стала называться Волчьим Логом. Жилище это еще много лет простояло незамеченным людьми, оберегаемое и нечистью, и лесом, и самой ведьмой.
По правде, не нужно ей было ни человечье жилье, ни одежда. Она была иным существом. Оборотнем. Ребенком природы. За много лет существования в зверином теле, живя по правилам леса, Тара забыла, что есть и власть человеческая.
Мужчина был красив, насколько ведьма вообще могла разбираться в мужчинах. Из-за того, что значительную часть жизни она была волчицей, распознать в довольно юном теле красивой женщины почти столетнюю старуху не смог бы никто. Вот и у незнакомца, оказавшегося графом, не вышло. Да и как, если об этой особенности знали не многие? Пока ты зверь, людской облик не меняется, не стареет ни на мгновение.
Мужчина не был юным и наивным. Он пришел получить свое. Город. Землю. Людей. Лес. Но перед ней он переставал быть Степаном Дмитриевичем Шафриным. Аристократом, хозяином. Рядом с ней он становился всего лишь человеком. Мужчиной, смотрящим со щенячьим восторгом. Он признавал в ней хозяйку всего мира. Знал, что разделить эту власть не сможет. И она знала, понимала, что они из разных миров. Что вместе им не быть, несмотря на то, что граф мучительно влюбился. И тогда, словно в откуп, Тара помогла возвести прекрасный дом. Договорилась с лесной нечистью, понимая, что однажды в его стены войдет другая хозяйка, законная жена.
Та не обижалась. Да и к чему? Он всего лишь мужчина, она — оборотень. Не просто оборотень, ведьма. Хранительница. Она выше всего этого. Жаль только, что девочка росла похожа на него, а не на мать.
Граф дочери не обрадовался. Может, было слишком больно, может, обида на Тару была слишком сильна. Но ведьму не интересовало мнение пусть и важного, но лишь человека. Она и сообщила ему по доброте душевной, не более. Два года Степан не хотел видеть ни ведьму, ни Анну, их дочь. Не приходил к их жилищу, сам не звал. Но это было неважно. Ведьме не нужны люди. Никто, кроме ее маленькой девочки.
А вот она стала нужнее воздуха, когда его молоденькая жена едва не умерла в родах. И Тара пришла, оставив дочь самым верным своим союзникам. Явилась на немой отчаянный зов. Женщин и детей она всегда жалела.
Мальчишечка был славным и похожим на ее девочку. Только с появлением этого ребенка Степан понял, насколько был несправедлив и жесток к маленькой девочке, обладательнице его голубых глаз. Малышка больше ни в чем не нуждалась. Люди стали обращаться к ведьме за помощью, платили в силу своих возможностей. Потом появились деньги графа, подарки.
Он пришел лишь однажды. Посмотрел, как Анна играет с волчатами, и больше не возвращался в Волчий Лог. А девушка росла в старой избе в лесной чаще настоящей принцессой, не видев ни отца, ни брата.
Ее, впрочем, это не особо печалило. Встретив однажды в лесу плотника, девушка быстро вышла замуж. Тара дочь не держала. Она была старой и мудрой. И знания, и опыт хором вопили о том, что Аннушке место среди людей. Но в деревне ведьмина дочь прожила недолго. Хрупкая, выросшая под магической материнской защитой, полупрозрачная Анюта с трудом выносила дитя и погибла в родах. Не спасла людская медицина, а Тара просто не успела. Ее зять забрал девочку, такую же светленькую, голубоглазую, и увез из владений Шафрина.
Следующие несколько десятилетий Тара прожила с болью в сердце. Она, стареющая из-за жизни в шкуре человека, лечила людей, усмиряла нечисть. Ведьма была милосердна, помогала всем, кто нуждался. С Шафриным отношений не поддерживала. А если случилось им видеться, держалась снисходительно и прохладно. А вот к жене его, Ирине, и сыну, тому самому, которого вытащила с того света, относилась многим теплее. Поэтому и пришла, когда суждено было появиться и его сыну на этот свет.
Мальчик пошел в мать. Даже сейчас старая ведьма смогла разглядеть зелень в младенческих глазах. Не было в этом ребенке ничего ни от деспотичного властного деда, ни от витающего в облаках мечтательного отца.
- Ты должен быть счастливее всех нас, - шепнула она, укутывая малыша в одеяло и передавая матери. Но ее искреннее пожелание не сбылось. Мальчик осиротел в раннем детстве.
Тару, которую называли теперь исключительно Варварой, не оставляли в покое в лесу, не в городе. Звали чаще, чем врачей, которые злились на это. Боялись, зная о ее природе, но уважали, что сильно поразило ее внучку.
Знакомство их произошло, когда Екатерине уже перевалило за тридцать. Женщина оказалась сильной, умной. Она понравилась ведьме сразу, а та ей. Они быстро сдружились, нашли темы для разговоров. Стали настоящей семьей. Только была у них одна беда. Катенька не могла родить. Павел Иванович, ее муж, делал все, что было в его силах. Но, увы.
А вот у Тары все получилось. Катя была счастлива, что станет матерью. Она давно об этом мечтала, и пусть очень поздние роды стоили ей слишком многого. Сначала родилась первая дочка, через восемь лет и вторая. Юленьке исполнилось всего два года, когда мама отправилась вслед за ее дедом, Степаном Дмитриевичем, которого Екатерина и проводила на тот свет, не зная о родстве. Она была хорошим врачом, и Шафрин это ценил, пусть не понял, кто ухаживал за ним в последний год жизни.
Так и осталась старая ведьма с безутешным зятем и двумя правнучками на руках. Человеческая жизнь сменялась звериной по ночам. Все же Хозяйкой этих мест, Хранительницей равновесия она быть не переставала. Тара и ее стая приходили с туманом, усмиряли нечисть в городе, лесных обитателей, недовольных нынешним хозяином усадьбы.
Двоюродный дядька Петра Васильевича был мерзким человеком. Человечишкой. Мелочным, злым и малодушным. Благо, надолго, по меркам ведьмы, он не задержался. Выросший Шафрин-младший поблагодарил дорогого родственника за все и отправил восвояси, на радость и лесным жителям, и людям, и ведьме.
Было у старухи одно утешение. Нашлась та, кому с годами можно передать силу. Инна не была такой, как прабабка. Оборотнем. Но ведьмовские задатки имелись, в отличие от Анны и Кати. Впервые звериная кровь была такой привередливой. Вся старшая родня Тары была оборотнями.
Пусть в правнучке была малая толика желаемого, старуха была рада и этому. Ей хотелось отправиться на покой, передав силу достойной Хранительнице.
Инна была если и не достойной, то очень старательной. Она впитывала знания, выпивая их до донца. Почти всю жизнь девушка провела с прабабкой в лесу, в то время как Юленька шла по стопам отца. Когда пришло время, Тара вместе с внучкой окружилась волками, далекими родственниками тех самых первых, передала девушке власть над стаей, силу и заговоренный нож, сделав Инну своей приемницей. Надеясь, что способностей правнучки хватит хоть на что-то.
- Но она меня недооценила, - улыбнулась Инна, - Моих сил хватило на куда большее, чем ей бы хотелось.
Петр Васильевич смотрел на нее, чувствуя всепоглощающую боль. Как он мог не увидеть... Этого? Этой тьмы, просвечивающейся в районе груди из-под кожи.
- Ты... Ты знала о нашем родстве... Зачем? Зачем ты вышла за меня?!
Она рассмеялась. Заливисто, искренне, будто граф пошутил остроумно, как никогда.
- Видишь ли, любимый, я знала об этом очень давно. Знала и негодовала. Почему твоя семья никогда не нуждалась, а моя — да? Почему ты прожил свою жизнь здесь, в столице, получая все, чего захочешь, а я нет? Почему твое детство прошло в роскоши и празднестве, а мое — в лесу или среди больных? - в голубых глазах была тихая ярость. Это выражение было Петру знакомо. Время от времени таким становился его дед. Обычно в такие моменты маленького Петю ставили на гречневую крупу в наказание за любой проступок, за косой взгляд, неправильно подобранный тон.
- Ты могла прийти и рассказать! Варвара могла! Твоя мать! Но ни одна из вас не сделала этого, - он вспомнил все встречи со старой ведьмой. Они были знакомы с его детства, часто виделись близ усадьбы. Старуха часто делала подарки, резные фигурки, напоминающие животных. Но всегда просила не показывать их взрослым. Также граф слышал рассказы о том, что эта женщина с золотыми глазами сделала для него, его отца. Но никогда ласковая, добрая лесная знахарка не намекнула на связь с дедом. Хотя Петр и сам бы мог догадаться о куда более близком знакомстве. Степан Дмитриевич никогда не называл Тару Варварой. Но ни единого слова не сказал о том, что у них есть еще родственники.
- О, и ты думаешь, я поверю в то, что ты поделился бы своим состоянием? Не смеши, - женщина закатила глаза,- Нет, дорогой. Даже если бы так и вышло, мне этого мало. Я графиня по крови. Брак с тобой укрепил и этот факт, и мое положение.
- Господи, неужели это все только из-за денег? Ты же знаешь, я никогда не был жаден. Я бы не оставил вашу семью, устроил бы все лучшим образом. Неужели все, что ты натворила, было только из-за золота?! - Шафрин пытался разглядеть в этом лице свою Инну, любящую нежную жену. Но существо перед ним теперь ни капли не было на нее похожим. Оно было безжалостным, бессовестным и холодным. Оно смотрело на графа с насмешкой, словно он был глупым ребенком и доказывал ученому мужу, что океан синий из-за того, что в него уронили палитру с краской.
- Не только. Пойми, я заслуживаю куда большего, чем получить от тебя деньги, а потом выйти замуж за безродного, нарожать ему детей и трудиться всю жизнь. Нет. Я как ты. Нет, я даже лучше тебя. Потому что помимо аристократической, но всего лишь человеческой крови во мне течет кровь ведьмы. Да, я куда слабее своей прабабки, но и моих сил хватает на то, чтобы располагать к себе нужных людей, чтобы приумножать наше богатство в том числе. Или ты, наивная душа, думал, что это только твоя заслуга? Нет, милый. Мои поделочки, травяные сборы и наговоры тоже действовали. Дополняли твою деловую хватку.
Шафрин смотрел на волчий оскал, сложенные на груди руки и властный наклон головы и не мог вымолвить ни слова. Мужчина просто не узнавал в этом надменном существе ту, которую любил.
- Только на старуху ничего не действовало, - Инна притворно горестно вздохнула, - Марфа, старая грымза. Как бы я ни пыталась ее отвлечь, ничего не вышло. Она никогда не верила мне, а уж когда я организовала строительство часовни, что было пиком моего лицемерия, она чуть не смеялась мне в лицо. Прости, Петруша, но я отравила эту старуху с большой радостью. И Агнию волкам тоже скормила не без радости. Эта драная кошка мне сразу не понравилась. А Антип слишком много болтал, - женщина подошла ближе. И граф будто почуял от нее запах шерсти и крови. Так пахло там, в лесу. На месте смерти зеленоглазой красавицы.
- Что ты делала с теми девушками? - сердце щемило, замирало, но он должен был знать все. Увидеть, наконец, коварство его жены во всей красе. Узреть, с кем столько лет делил дом, стол, ложе. Сердце свое слепое делил.
- Посмертные маски, - Инна облизнулась, будто говорила о так любимом вишневом варенье, - Обращаться я так и не научилась, сколько бы ни пыталась, поэтому сохранить молодость способом Тары не могу. На момент смерти ей было почти двести лет, представляешь? - она хмыкнула, - Так вот, я нашла другой способ. Сумела запереть душу в слепке и пить жизненную силу жертвы. Увы, каждый раз становится все сложнее, люди осторожничают. Поначалу было просто. Первые овечки почти не сопротивлялись, поэтому не приходилось пачкаться, натравливать волков.
Шафрин зажмурился, стиснул зубы. Разочарование, чувство вины и боль раздирали его изнутри.
- Что ты так волнуешься, милый? Они сами меня вынудили. Эта дрянь Дубривная вздумала меня шантажировать! Или ты о крови все думаешь?, - ее руки скользнули по плечам глаза, огладили ткань рубашки. Ногти царапнули шею, - Так ничего страшного, раньше и на родных женились. А детей бы я в любом случае не родила, уж извини, не мое это. Они слишком шумные.
- Сколько их было? - прохрипел он, глядя в когда-то обожаемые глаза.
- Детей? - она легкомысленно рассмеялась, - Трое или четверо, не помню. Разве что это важно? Разве нам плохо без детей, любимый? У тебя есть все. Богатство, положение. Красавица-жена, - она издевательски ухмыльнулась, - Не такая уж и великая цена. Мы оба получили все, что хотели. А теперь возьми себя в руки, Петруша. Живи и радуйся. Я могла бы тебя убить, но мне нравится быть твоей женой. При всей своей наивности, ты славный.
По щекам Петра Васильевича текли слезы. Все эти годы он был женат на своей племяннице. Он, никогда не поддерживающий близкородственные связи! В этом не было его вины, конечно. Но этот факт не отменить. Как и то, что Шафрин был настолько влюблен, что не разглядел в женщине убийцу. Эта тварь, монстр в обличии ангела, убивала людей. Ни в чем не виновных девушек. Антипа. Марфу. Агнию. И собственных детей тоже. Его детей!
Самое страшное в происходящем было то, что в ней не было ни капли раскаяния. Инна думала, что он испугается ее? Или что он такой же бессердечный, как и она сама, и сможет закрыть глаза на все ее зверства?
В любом случае, графиня ошиблась. Или недооценила глубину его боли, или слишком хорошо думала о нем самом. Она поцеловала Шафрина в мокрые дрожащие губы, а затем повернулась к нему спиной и пошла к своему рабочему месту, где стояли все ее поделки. Птички, лошади, олени и лоси. И тигр, без сомнений, изображающий Агнию Дубривную.
Шафрин тихо поднял молоток, каким-то чудом здесь оказавшийся, и обрушил его на светлую макушку. Кость чавкнула под тяжестью металла, проломилась. Инна развернулась, сверкнула голубыми огнями глаз и осела на пол. Петр рухнул следом. Кровь той, что он так горячо любил, в чьей душе не заметил тьмы, образовала лужу. Он весь вымарался в обоих субстанциях. В черной скверне и темной, словно ее любимое варенье, крови.
Виктор вошел в комнату, когда граф уже оплакал свою жизнь и жизни всех невинных жертв ненасытной графини. Слез не осталось, лишь боль и чувство вины. Настолько сильное, что было больно дышать. Тяжелое, словно каменная глыба.
- Господи, что здесь...- вздохнул помощник. Вслед за ним вошли Егор Дубривный, черный от горя, и Саша. Последний сразу все понял, нахмурился.
- Здесь нужно все убрать. Унести тело в лес, пусть считают пропавшей, - наверняка он был в курсе всего, потому что говорил четко, спокойно. Петр даже позавидовал. Федоров не смотрел на Инну, только на графа, - Мы все решим. Вы сделали все для того, чтобы этот кошмар закончился.
- Это... она? - недоуменно и шокированно смотрел Дубривный на друга. Голос его был хриплым, на руках виднелись следы крови, на глазах все еще не высохли слезы. Но ответить ему никто не успел.
В зале появился городовой. Замер, оценивая обстановку, а затем нацелил на Шафрина ружье. Непонятно откуда взявшийся Фауст вцепился в руку государственного деятеля. Все произошло очень быстро. Мужчина тряхнул рукой, а когда хватка ослабла, отшвырнул черного пса и выстрелил. Шафрин тут же взметнулся, почти подлетел к убийце его питомца.
- Еще шаг, - пообещал городовой, - И отправитесь вслед за шавкой.
Граф с ненавистью скрипнул зубами. Он уже понял, что все смерти в любом случае припишут ему. И будут правы.
🍁
Самохин прокашлялся и продолжил читать:
«Ты знаешь, Егор, как мне жаль... Я никогда не отрицал и не посмею отрицать свою вину. Да, я виновен. Именно моя слепая любовь и вера делала безнаказанной мою жену. Я виновен.
На моих руках кровь всех этих людей. Мне никогда не забыть их лица, имена. Они со мной всегда. Во снах, наяву. Стоит мне закрыть глаза — они являются ко мне. Это мой крест, мое бремя. И я буду нести его до конца жизни.
Я не заслуживаю твоего прощения, прощения Саши. И все же я последний раз скажу вам, что от всей души соболезную вашим потерям. Чувствую, что это первое и последнее письмо, что я смогу отправить.
Знайте, я разделяю с вами эту боль, однако надеюсь, что ваши жизни все еще смогут сложиться лучшим образом. Что вы сумеете оправиться. А я буду об этом молиться, пусть бог меня и не услышит.
Искренне ваш П.В.Шафрин.»
По щекам Леры текли слезы сожаления и боли. Она начала дышать, но давалось это с трудом, грудь сдавила тоска за графа.
- А теперь отпусти девочку, - узнала девушка голос Бодрова. Тот возвышался над Борисом, направляя дуло пистолета в светлую голову. Глаза библиотекаря были почти стеклянными. Рука с ее горла исчезла окончательно.