34.
1905 год.
Саша сидел на могиле и нежно оглаживал крест. За последние два года он потерял почти всех родных. Осталась только мама. Почерневшая от горя, исхудавшая. От русой толстой косы остались лишь воспоминания. Теперь волосы под косынкой были седыми. Оставлять ее совсем одну было никак нельзя, поэтому Александр отказался от своей мечты — работы на должности инженера. Вместо этого устроился к графу. Тот принял его как члена семьи. Наверное, в память о бабушке. Или из-за чувства вины? А вина глодала их обоих хуже дикого зверя. Сглупили оба, поддались на уговоры Марфы Ивановны, не увезли домой. А теперь ее нет.
Только Инна Павловна, несмотря на взаимную неприязнь, старалась позаботиться о старухе. Саша хорошо помнил тот случайно подслушанный разговор. Шафрины как раз вернулись с конной прогулки и теперь обсуждали старую кухарку.
- Петя, ей уже пора на покой. Дома старость доживать, с семьей, а не на кухне целыми днями. Силы уже не те, здоровье. Пожалей женщину! - Инна спрыгнула со своей кобылки, выпорхнула легкой белой птичкой.
Граф тяжело вздохнул, потрепал жеребца по шее.
- Я уже и уговаривать пытался, и приказывать. Никак. Пусть остается, ежели желает. Иннушка, это ее дом тоже. Наверное, даже больше, чем мой.
На увещевание внука старушка и вовсе внимание не обращала. Отмахивалась, как от мальчишки, поджимала потрескавшиеся губы.
- Не выживет эта ведьма меня отсюда. Уйду только вперед ногами!
Так и вышло. В одну из ночей Марфа Ивановна умерла. Нашли ее утром. Будто оплакивая ее, небеса обрушили на Листвянск ливень.
Похороны были пышными. Шафрин никогда не жалел денег, не таким он был человеком. Но для той, кто почти вырастил его самого, его отца, Петр Васильевич организовал все с особым размахом. Людей было много. Казалось, что собрался весь город. Народ молчал. Скорбно сжимал в руках или головные уборы, или ткани верхней одежды. Марфу Ивановну уважали. Она была доброй, пусть и строгой, всегда помогала, чем могла. Советом, деньгами, иногда просила за кого-то у графа, зная, что ей тот не откажет.
Сдавленные рыдания матери в конце концов превратились в почти животный крик. Именно это ознаменовало конец. Конец Сашиного счастливого детства и юности, конец спокойной для его семьи жизни. Конец целой эпохи.
Когда его отец чуть не рухнул в могилу, поскользнувшись на скользкой, размытой дождем земле, мужчину подхватил Егор Федорович.
- Рано тебе еще, Андрей, - сказал купец, оттаскивая его от края ямы.
Агния придерживала ошалевшего от горя зятя за локоть. Дубривная за эти годы ничуть не изменилась. Только пропало лукавство из взгляда, мрачная веселость. Красивое породистое лицо теперь излучало скорбь. Глаза, пустые от выплаканных слез, блуждали от Саши к его родителям и гробу. Ее можно было принять за гранитную статую, так прямо женщина стояла. Почти недвижимо. Лишь нежное поглаживание по руке трясущегося от боли Сашиного отца рассеивали эту иллюзию.
Петр Васильевич и Инна стояли рядом с Агафьей, единственной дочерью старой кухарки. Граф держал женщину за плечи, графиня что-то шептала, попутно стирая со своих щек слезы.
"Видишь, бабушка, она оплакивает тебя вместе с нами."
Дубривный ошибся. Отец ушел вслед за тещей через год. Инна, которую так ненавидела бабушка, горевала вместе со всей семьей. Пожалуй, впервые за всю Сашину жизнь Марфа ошиблась в человеке. Потому что не может «лицемерная мерзкая ведьма» так искренне сочувствовать.
Ветер вывел Сашу своим ледяным дыханием из туманных далей воспоминаний. Федоров поднялся, кинул последний взгляд на могилы родных и ушел с погоста. День был солнечным, ярким от блеска снега. На улицах почти никого не было. Листвянск спрятался в белом кружеве, только слышался в одном из дворов детский смех и ругань их матери.
Он вернулся в усадьбу как раз вовремя. Близился Новый год. Уже несколько дней обитатели готовились к приезду Дубривных. И вот этот день настал. Вместе с Егором Федоровичем и Агнией Андреевной в доме появился дух праздника. Александр, занявший место пропавшего Антипа, принялся разбираться с лошадьми. Фауст — любимец графа, ошивался рядом. В этом доме до щенячьего восторга он любил только двух людей. Петра Васильевича и Сашу. Ну, и души не чаял в Дубривных, которые и привезли его из Неметчины.
- Фауст, ну отойди. Шторм тебе все лапы отдавит, - конюх оттеснил пса к стенке. Тот склонил остроухую морду, заглянув в глаза с немым вопросом, - Да скоро уже, скоро обожди, настырная ты зверюга.
Тюрингский пинчер радостно гавкнул и тряхнул башкой.
Когда они покинули конюшню, все уже скрылись в доме. Пес рвался внутрь с тихим поскуливанием. Он любил прогулки, но сейчас было слишком холодно. Морозы ударили неожиданно сильные. Настолько, что даже после пяти минут на свежем воздухе щипало нос и щеки.
В усадьбе было тепло, пахло мясом и свежим хлебом. Дарья, новая кухарка, еще молодая, но очень строгая женщина вроде как случайно уронила перед собакой ломтик сала.
- Дарья, - улыбнулся Федоров, - Вы же сами ругаетесь, что пес совсем разбаловался.
Женщина нахмурила рыжеватые брови, буркнула что-то и удалилась. Несмотря на внешнюю холодность и неприветливость, она любила животных, и они отвечали ей взаимностью. Фауст кухарку уважал и ласку принимал с содержанной радостью, а вдруг передумает?
- Ты уже закончил? - Инна вынырнула из малой гостиной, - Раздевайся, обедать будем.
- А вы почему не с гостями? - спросил мужчина и окинул графиню взглядом. Та постарела за эти пять лет, стала выглядеть куда ближе к своему истинному возрасту. Сказались годы в жизни в страхе.
Шафрина повела плечами, улыбнулась через силу. Саша давно заметил, что графиня и жена купца не особо ладят. Агния любила внимание, купалась в нем. Мастерски привлекала к себе людей и умела быть центром, при этом легкомысленной дурочкой ее назвать мог только слепец. Ее многие не любили, но ей было плевать. Дубривная была хищницей, при этом довольно прямолинейной. Инна же во время визитов друзей оставалась в тени, но ее это, кажется, не сильно заботило. Федоров несколько раз видел неприязненные взгляды Агнии, направленные в спину белокурой хрупкой графине. Но если другие таких взглядов старались сделаться ниже ростом или вовсе исчезнуть, то на Инну Павловну это не действовало. Она держалась спокойно и пользовалась куда большим одобрением многих общих знакомых.
В столовую они вошли вместе. Фауст хозяйку почему-то не жаловал. Прикосновения терпел с большим трудом и старался улизнуть всякий раз, как появлялась такая возможность. Вот и сейчас он пролетел вперед коричнево-черной стрелой и устроился под столом между Дубривным и Шафриным.
Уже много лет в доме Петра Васильевича было принято есть за одним столом, особенно в праздники. Особенно теперь, когда в усадьбе после всех смертей осталось шесть человек из прислуги, подручный графа Виктор и сами Шафрины.
Несмотря на Сашины опасения, все прошло гладко. Агния, выехавшая наконец куда-то без маленькой забавной дочурки, наслаждалась покоем. Мужчины переговаривались о делах, а горничные ели молча, неторопливо, используя возможность отдохнуть. Они славно потрудились, украшая дом и готовя праздничный стол. А сколько еще предстоит...
Вечером после менее торжественного ужина конюх проходил мимо большой гостиной. В доме было тихо, потому что все, как ему казалось, отправились на улицу. Полгода назад в саду установили статуи, и теперь граф показывал их всех гостям. Каково же было его удивление, когда из комнаты послышался голос Агнии и человека, с кем на Сашиной памяти они никогда не оставались один на один. Он хотел было войти, но потом услышал, о чем шла речь.
От услышанного мужчину бросило в холод. Он замер, не в силах даже двинуться с места. Александр слышал каждое слово, кажется, даже дыхание говоривших. Может, потому что Фрося впервые появилась в доме. Благо вид у нее был сейчас куда более человечный, чем обычно.
- Слушай, - прошелестела она, - обхватывая его сзади за плечи. И он слушал. А хотелось исчезнуть, не знать правды. Просто оказаться где-то далеко отсюда.
- А что правда глаза колет? - грудной голос Агнии окрасился насмешливыми нотками, - Я все знаю. Антип успел кое-что рассказать. Правда, почему-то почти сразу после этого разговора он куда-то пропал.
Красноречивое молчание Дубривной было недолгим. На вопрос «почему» она ответила с ленцой, растягивая слова.
- Вы все мне здесь не особо нравитесь. Ты в том числе. Но твои дела меня не касаются. К тому же, мне было интересно, как у тебя это получается. Как ты избегаешь правосудия. Теперь все ясно.
- А ты умнее, чем мне казалась, - ответил собеседник Агнии задумчиво. Та хмыкнула.
Жена купца была старше Саши всего на пару лет, но порой казалась ему поразительно похожей на Марфу Ивановну своим острым языком и циничностью.
- Спасибо, конечно, но тут много ума не нужно. Стоило лишь выглянуть в окно, и все стало ясно, как белый день, - Дубривная хмыкнула, - И все же, как ты это делаешь?
В комнате воцарилась тишина. Александр думал, что вот сейчас зеленоглазую пошлют ко всем чертям, но ответ удивил.
- Я покажу. Не сейчас, не наглядно, как понимаешь. Но ты не так проста. Ты особенная. И для таких у мира существуют привилегии.
- Я буду ждать, - довольно, словно сытая кошка, сказала жена купца.
- Агния Андреевна! - послышалась из переднего холла.
Скрип кресла, легкие шаги, и вот шатенка появилась на пороге. Через секунду дверь за ее спиной закрылась. Будто почувствовав его присутствие, она повернула голову в угол, где он притаился, вгляделась в тень. Разглядев, кто перед ней, девушка приложила палец к губам и дала знак, чтобы Саша уходил. Лицо Агнии было серьезным как никогда. Неужели она играла? Шокированный произошедшим, Федоров спешно покинул дом.
Дубивная нашла его ранним утром. Он пришел покормить лошадей, но первой, кто встретился ему в денике, оказалась именно она.
- Агния Андреевна, - растерянный проблеял Саша, и тут же себя отдернул.
"Как ребенок, право слово."
- Нас никто не слышит. Можешь не расшаркиваться, - сказала она, перестав наконец выглядываться в его лицо, достала из складок платья конверт, - Ты сам знаешь, кому это нужно передать.
Федоров сжал и разжал кулаки, взял протянутое письмо. Его руки стали влажными и немного подрагивали. Впрочем, у женщины тоже. Она держалась очень хорошо, но все же волновалась. Как уж тут не волноваться?
- Я бы и сама, но за мной будут следить, сам понимаешь, - она сверкнула глазами, глядя на вход.
- Сделаю. Если не удастся передать, расскажу, что слышал, - он убрал послание под ватник, оглянулся, - Я боялся, что вы не играли.
Дубривная поморщилась.
- Пригодилась наука. Ты не думай, что такие, как я, легко и хорошо живут. Нет. Чтобы оказаться в лучших условиях, приходится учиться быть не очень хорошим человеком. Но я все это терпеть не могу, чем так твою бабушку радовала. Я тоже ее любила, Саша. У меня не было родной бабушки, а Марфа Ивановна была такой, о какой я грезила. Строгая, но справедливая и добрая, - на глазах Агнии навернулись слезы, - И сейчас, после всего, что вчера открылось, рада, что у меня есть такой союзник, как ты.
- Ее смерть тоже не случайна, правда? - еле слышно спросил он, сглатывая тем в горле. Не время плакать. Он должен быть сильным и храбрым. Ведь у Дубривной получается. Значит, и он справится.
- Я не знаю. Главное, что скоро все закончится, Саша, - она сжала его мозолистую ладонь, - Не мы это начали, но исход в наших руках.
Ее слова прозвучали так уверенно, что мужчина поверил. Это и его война тоже. С тех пор, как его горячая кровь пролилась на мертвое сердце Фроси. С тех пор как усадьба стала его вторым домом.
🍁
Уснуть ему удалось далеко не сразу. Лера была в ужасном состоянии, что неудивительно. Успокоить ее было тяжело. В желтых глазах было столько боли, вины, что Арк хотел забрать все это себе, чтобы его девочке было легче. Но, увы, таких способностей он не имел. Сангин тоже чувствовал себя виноватым, пусть это и не ему пытались угодить черти, сожрав человека. Но он и без этого облажался, поддавался гневу, обвинял бездоказательно. Желание найти убийцу было настолько сильным, настолько застилало разум, что он готов был поверить в виновность почти любого человека.
Несмотря на усталость, он подскочил на кровати, когда почувствовал это.
- Что за...- Сангин сел, осмотрелся. В глазах все плыло, теряло очертания, а потом вдруг стало ослепительно ярким.
Мужчина поднялся, поцеловал спящую Лисанскую в макушку, поправил на ней одеяло, а затем наскоро оделся и шагнул к порогу.
- А я бы на твоем месте не пошла,- потянулась на первой ступеньке Котенька.
Но она была не на его месте, а на своем кошачьем. Арк же был Темным. И все его естество тянуло туда, в лес. Он не мог ничего с этим сделать.
Завеса рассеивалась, забирая с собой туман, застилающий глаза. Впервые за почти два месяца экстрасенс почувствовал себя зрячим. Да, Тара облегчила его существование, но ничто не сравнится с этим опьяняющим чувством свободы. Экстрасенс будто снял с плеч тяжелое, неподъемное от дождевой воды пальто.
Ведомый неподвластными человеческому пониманию чувствами, он оказался в усадьбе. Робкие лучи рассветного солнца касались каменных полов, окрашивали их нежно-персиковым. Сангин прошел по холлу. Беззвучно, мягко, словно хищник. Или нечисть. Те тоже были тихими. Особенно Митрофан. Коснувшись перил винтовой лестницы, мужчина замер.
Он будто наяву услышал крик, полный ужаса, затем звук удара чего-то тяжелого о пол. Закрыл глаза и увидел лежащее у подножия каменных ступеней девичье тело. Ему не нужно было двигаться по помещению, чтобы видеть все как дом, разграбленный, разоренный, стал пристанищем детей. Как учителя пытались привести все в порядок, белили стены, отмывали полы и окна, чинили остатки мебели и складывали оставшиеся от графской библиотеки книги. Как малыши боялись спать, укладывались по двое, а то и по трое на одной кровати, спасаясь от призраков. Те не хотели вредить, лишь прогнать людей отсюда, спасти.
Аркадий оказывался там, незримым участником ареста Шафрина. Среди тех, кто громил прекрасный интерьер. Потом в рядах строителей, которые пытались превратить усадьбу в санаторий. Они тоже чувствовали, что с домом что-то не так, неправильно. Он пил из них силы. Мужчины не могли видеть липкую черную паутину, окутывающую их с ног до головы, но и ощущений хватило. Сил бригады хватило на то, чтобы убедить руководство сменить объект.
Погруженный в прошлое, находящийся не здесь, Темный не заметил, что в доме он теперь не один. Как заметить, если ты проживаешь десятки чужих жизней разом? Осознание пришло к нему лишь тогда, когда в вену на локтевом сгибе вошла игла. Сангин дернулся, попытался вынырнуть из ведений, но сделать уже ничего не мог. Чужие руки сжали предплечье мертвой хваткой.
- Ты, - прошипел он, смотря на лицо нападающего полностью черными глазами.
"Какой же я кретин", - подумал Арк, проваливаясь в сон, подобный смерти.
🍁
- Да где же ты? - Лера, снова набрала номер Сангина, но трубку тот упорно не брал. Она позвонила уже раз десять, но холодный голос автоответчика рассеивал все ее надежды.
Это было неправильно, неестественно, жутко. Потому что мужчина ушел молча, не оставив записки. Еще и забыв пальто. Девушка было подумала, что он отправился куда-то на машине, но та стояла в гараже.
Лисанская зло швырнула телефон на стол, оделась, сорвала рюкзак с вешалки и вышла из дома, закрыв дверь. Благо запасная связка ключей висела в коридоре.
- Екатерина Львовна! - писательница влетела в дом старушки, но он оказался пуст, - Митрофан!
Она заглянула во все комнаты, но никто не ответил. Митрофан подевался куда-то вслед за своей подопечной. На самом деле, будь девушка чуть терпеливее, то увидела бы домового, сонно вылезающего из-за печи и узнала, что бабушка Катя ушла к подруге, которой внезапно поплохело.
- Да куда вы все пропали, черт подери? - вне себя от раздражения, Валерия заперла дверь и отправилась в кафе, по пути заглянув к Беловым. Аркадия они не видели, как и Эльза.
"Может, на кладбище за каким-то бесом решил зайти?"
Лера хваталась уже за любую мысль. Ей было не по себе от всего происходящего. Доходил уже десятый час. Смарт-часы беспощадно показывали девять часов пятьдесят четыре минуты.
Когда Сангин покинул коттедж? Куда отправился? Почему даже не оделся? В лес бы не пошел, Лисанская была уверена. Это слишком дорого ему обходилось. Тогда куда?
На пределе, трясясь от беспокойства, писательница остановилась у перекрестка. Налево до конца, а затем по разбитой дороге к воротам кладбища. А если и там нет? Где его искать?
Внутри бурлило, тело дрожало. Еще и ледяной порыв ветра швырнул в девушку листом клена.
- Лера, - услышала она мужской голос и обернулась. Борис стоял у библиотеки, а потом махнул ей рукой.
- Привет, ты Арка не видел? - почти с отчаянием спросила она, подлетев к нему, едва не попав под старый жигуленок.
- Нет, - он посмотрел в ее лицо, положил руку на плечо. В его глазах было беспокойство, - Пойдем-ка я налью тебе чаю. Ты успокоишься, все расскажешь. А потом уже вместе решим, что делать, ладно?
Лисанская хотела было начать протестовать, а потом задумалась. Вдруг она и правда горячится? Ну подумаешь, ушел без пальто. Он Темный, не вполне человек. Куда делся? Может, решил заглянуть к Самохину. А телефон поставил на беззвучный, чтобы не спалиться.
Лера сдалась, пошла с Разиным в его наполненный духом не столь давнего советского прошлого дом. Села в обитое бархатистой тканью кресло.
- Тебе черный или зеленый? - спросил Борис перед тем, как выйти на кухню. Он умел излучать спокойствие и уют. Но пока его библиотечная магия не особо действовала.
- Лучше просто воды, - она нервно улыбнулась, посмотрела на стену.
Фотографии никуда не делись. Зоя Светличная сверлила Лисанскую пронзительным взглядом. Лера открыла рюкзак, нашарила сложенный в четверо листок в кармане на молнии. В любой ее сумке был чуть ли не склад. Вода, влажные салфетки, упаковка средств интимной гигиены, пачка жвачки, аскорбинки, пластыри, блокнот с ручкой. Сейчас девушка этому порадовалась, ведь разбирай она почаще свое барахло, рисунка бы здесь не оказалось.
Девушка развернула листок, снова посмотрела на изображенных людей. Две девушки в платьях горничных и одна форме кухарки. Погибшие много лет назад в окрестностях усадьбы, ставшие призраками.
- Что там у тебя? - спросил блондин и поставил поднос на стол. Лера протянула ему лист, - А, эта мерзость.
Мужчина поморщился и отдал ей стакан с водой, который опустел через мгновение. Лера проглотила воду залпом, даже не почувствовав. От напряжение хотелось выпить больше, чтобы тяжесть в теле успокоила колотящееся сердце.
- Так где же ты потеряла своего благоверного? - Разин сел на стул, поднес к губам дымящуюся чашку. Голубой пуловер обтягивал литые мышцы, в этих руках фарфор казался крошечным. Просто игрушечным.
- Не знаю. Проснулась, а его нет, - Лисанская пожала плечами.
Борис горько усмехнулся. Наверное, в этот серый день и его настроение было не слишком хорошим. Оно и неудивительно. Солнца не было, оно скрылось за облаками, забирая с собой теплые краски. Весь Листвянск теперь казался уныло-мрачным, но очарования своего не растерял. Не будь обстоятельства ее вынужденной прогулки такими, девушка бы с удовольствием полюбовалась видами.
- Знакомый сюжет. Со мной такое уже случалось. Почти сразу после того, как становилась известно о моем диагнозе. Представляешь, несколько раз.
Лера вгляделась в его лицо. Жесткое, недвижимое. Снова вспомнился эпизод на кладбище, когда они пришли на могилы Марины и Ольги.
- Но почему? Что их так пугало? Ты ведь давно в терапии.
- А кому нужно разбираться?- он хмыкнул,- А вдруг лекарства перестанут работать? А вдруг я перестану их пить? Со мной страшно детей заводить, вдруг передастся?
- Наука же не подтвердила наследственность шизофрении, - нахмурилась девушка. Ей были понятны некоторые возможные опасения, но вот так сбегать... Это жестоко.
Разин развел руками.
- Гораздо проще просто оборвать все это, не усложнять свою жизнь.
Лисанская дернула плечом. Ее тело охватила какая-то слабость. Может, от перепада температур ее начало "размазывать", как это называла Вика.
- Ты это вообще к чему?
- К тому, что твой журналист очень странно от тебя сбежал, - Борис помассировал виски, заглянул ей в глаза,- Может, он тоже что-то о тебе узнал? Такое, что умчался раздетый?
Лера напряглась. Мысли в голове начали путаться.
- Слушай, я понимаю, у тебя травматичный опыт. Но не думаю, что это мой случай. У меня нет никаких секретов.
- Хорошо, представим, что ты права, - он тряхнул головой, как-то слишком резко придвинул к ней стул, устроился в полуметре и воодушевленно продолжил, - Куда он делся, почему бросил тебя одну?
Тело приставало слушаться Лисанскую с каждой секундой все сильнее. Она прикрыла глаза, начала дышать как, учила мать. Со счетом.
- Не совсем одну. У меня есть баба Катя, Митрофан, Эльза. Ты, в конце концов, - еще тише говорила она, пытаясь не потерять сознание. Перед глазами начало плыть.
- Ты веришь мне?- спросил мужчина, склоняясь ниже. Его черты лица поплыли, теряя четкость.
- Боря, мне нехорошо, - ее качнуло в сторону. Лера сползла в кресле чуть ниже, почти ложась.
- Сейчас, детка, мы все решим, - его ладонь легла на лицо писательницы, погладила щеку, - Но сначала ответь на вопрос.
Лисанская с трудом открыла слипающиеся глаза, кивнула.
"Да что за хрень? Что со мной? Что за ерунду он городит?"
Инстинкты вопили о том, что дело дрянь, но тело... Дурацкое, тяжелое человеческое тело подводило. Она не могла ни встать, ни даже пошевелиться. Голова почти отказывалась работать.
- Хорошо, детка, ты просто умничка, - горячие губы коснулись лба, а потом Лера увидела мужские руки. А точнее предплечья, исполосованные чьими-то ногтями, но уже начавшие заживать.
" О, черт! " - последнее, что пронеслось в главе Лисанской перед тем, как мир погрузился во тьму.
🍁
Самохин был очень прагматичным человеком. По крайней мере, ему так казалось. Прагматичным, приземленным и не склонным к погоне за химерами. Следователь искренне в это верил долгие годы, пока не поймал себя на мысли, что слишком часто вспоминает о своей бабуле.
Она покинула мир в тысяча девятьсот восьмидесятом году, когда Сергею исполнилось двадцать два года. Это была невероятная женщина. Статная, яркая, гордая. Мужчины сворачивали шеи, смотрели вслед даже тогда, когда она гуляла с маленьким внуком
Она учила сначала свою дочь. А потом маленького Сережу трем вещам. Не быть сволочью, помнить корни и быть самим собой.
- У тебя есть только ты, мой мальчик. Люди, особенно те, кто имеет власть, любят ломать окружающих. Послушай старуху, ты можешь делать вид. Мимикрировать. Но, закрывая за собой дверь в свой дом, отгораживаясь от всего мира, помни, кто ты на самом деле. Не тот ты, которого видят остальные, настоящий.
Самохин этим советом следовал. Он не любил притворство и лицемерие, поэтому мимикрировать и не собирался. О его принципиальности, несгибаемости, педантичности знали все, о настырности и доброте тоже. Многие его не любили. Но мужчине было плевать. Следователь не хотел быть сволочью, как и учила его бабушка.
Вот только о корнях Сергей Петрович вслух никогда не говорил. Не принято было во времена советов быть выходцем из купечества и дворянства. Зазорно.
- Меня заставляли забыть, кто я. Всю жизнь, Сереженька, - говорила бабушка, сидя за вязанием в кресле-качалке. На ее запястье, тонком, хрупком, обтянутом бледной кожей, висели бессменные четки из розово-белого кварца, - Но я не забывала. И ты не забывай. Не забывай, что твой прадед Егор Федорович Дубривный был купцом первой гильдии. Что в наших венах течет кровь благородного человека. Человека, который пожертвовал всем ради меня. Ради нас всех.
Сергей только тихо вздыхал. Он знал эту историю. Слышал много раз. Знал, что его прадед умер от болезни в нищете, можно сказать. Дубривный, посещавший императорский дворец, выезжающий за границу, продал все, что нажил его род. Продал, спрятал от чужих жадных рук и глаз. Перечеркнул свою жизнь раньше, чем это сделали большевики. Сохранил свое состояние для дочери, чтобы Майя, Сережина бабушка, ни в чем не нуждалась, когда все закончится.
Но, несмотря на все жертвы отца, она нуждалась. Тяжело трудилась, голодала, переживала потери. Она стала врачом. Спасала жизни, выживала в самые мрачные времена. Но доставшиеся от матери, зверски убитой, четки и серебряный крест уберегла, как и молитвослов отца.
- Найди, найди, Сереженька, - шептала Майя Егоровна на смертном одре, когда дочь, комсомолка до мозга костей, покинула комнату. Она не любила эти разговоры, даже стыдилась своего "буржуйского" происхождения, - Это твое наследие, по праву твое. У меня не вышло, жизнь не сложилось. Мать твоя, сам знаешь, еще глубже бы все закопала, если бы могла. А ты толковый, умный, сам понимаешь, что все может очень круто измениться. Жизнь, ничего не поделаешь. И тогда деньги лишними не будут.
Тогда Самохин кивал. Бабушка была права. Всегда. Но поисками долгие годы так и не занимался. Он ничего не забыл, нет, но память эту засунул в такие глубины разума, что всплыли они только после того, как жену сожрал рак. Быстро и безжалостно. Может, если бы к тому времени он нашел хоть крупицу купеческих богатств, то ее бы удалось спасти.
И тогда Сергей Петрович, наконец, погрузился в историю своей семьи. Как и бабушка, реликвии Самохин сохранил. Точнее, спрятал, так что насилу вспомнил, куда именно. Но вспомнил. Нашел, извлек на свет из дальнего ящика в книжном шкафу и почувствовал зов. Зов крови.
И тогда следователь начал делать то, что умел лучше всего. Искать. Дубривный любил загадки, это было заметно. А еще он боялся, что сокровища попадут не в те руки. Но в Самохине была его кровь. И глупостью он никогда не отличался. Шифр в старой, почти ветхой дореволюционной книжеце частично стерся, как и фрагменты текстов молитв, но Сергей Петрович все равно нашел путь в Листвянск.
Он думал, что, приехав в запрятанный в лесу городок, все сразу поймет и найдет. Но это оказалось не так просто. Самохин несколько лет бродил по лесам, пытаясь отыскать клад купца, но его будто дурили. Обыскав весь дом от мансарды до подвала, он переключился на другие постройки, но бесполезно. Лес прятал то, что ему доверил Дубривный, запутывал, застилал глаза туманом.
Сергей Петрович отчаялся, плюнул на эту затею. Стал жить обычную жизнь, погрузился в работу, уделял больше времени дочери, а потом о Марине. А после начался кошмар. Все превратилось в ад. Смесь отчаяния, ярости и скорби. Он снова начал ходить в лес, но уже не за своим наследством. Самохин искал браслет, подсказки, хоть что-то. Пытался понять, кто и зачем убивает подруг его дочери.
Ответа на этот вопрос следователь так и не нашел. Зато то, зачем он приехал в Листвянск много лет назад, неожиданно замаячило на горизонте. У тела Сони Беловой Самохин встретил его мертвого пса. Ласкового, какого-то странно родного. Доберман ластился, преданно заглядывал в глаза. Сергей сразу понял, что животное — призрак, но страха не было. Хватит уже бояться. Да и зачем, если зверюга безобидная.
А еще Фауст знал, где его прадед спрятал свое состояние. Это следователь тоже понял. Почти сразу понял, поверил и доверился. И не пожалел, потому что тот с первого раза привел его в нужное место. То, мимо которого он каждый раз проходил, но металлоискатель не срабатывал. Стены охотничьего домика возвышались и будто смотрели провалами окон на его тщетные попытки.
- И где же ты раньше был?- прошептал уже старик, вытаскивая ларец из жирной черной земли, глядя на собаку. Пес лишь тряхнул головой, рыкнул и подскочил, готовый вести человека назад.
Помимо семейного клада к Самохину в руки попал ещё и разгадка старой тайны. Страшная правда, из-за которой мужчина теперь не мог спать. Потому что как можно знать такое и мирно спать? Не надираясь перед этим в дрова — никак. Сергей Петрович не спал, пока алкоголь не заволакивал разум. Потом просыпался, думал, открывал старые заметки. За эти пару-тройку дней следователь прочитал заветное письмо раз сто, и в его голове появились подозрения.
Сергею сны почти не снились. Так было всегда. Он много работал и спал крепко, проваливаясь в небытие. Никаких тебе кошмаров или воспоминаний, даже нелогичных и странных снов. Только темнота. Тем удивительнее было то, что случилось этой ночью. Самохин открыл глаза и не понял, где очутился. Высокие потолки. Лепнина. Под руками дорогая расшитая ткань. Мужчина с усилием поднялся, осмотрел комнату. Это оказалась гостиная, полная антикварной мебели, персидских ковров и картин. Огонь в камине потрескивал, пожирая вишневые ароматные полешки. Всмотревшись в потолок и стены, он едва не ахнул. Усадьба! Но как, почему? Он же не читал описаний интерьеров. Только расположение комнат. Почему его подсознание решило вдруг выкинуть такой фортель?
- Здравствуй, Сережа, - услышал он женский голос и обернулся. У окна стояла женщина. Она показалась Самохину смутно знакомой. Приглядевшись, он понял: незнакомка, облаченная в темно-красное платье, была поразительно похожа на его бабушку. Или Майя на нее?
-Агния? - хрипло спросил он, практически пожирая прабабушку глазами. Та улыбнулась мягко, ласково. Прямо как бабушка.
- Хорошо, что нашел, - она посмотрела куда-то вниз. Из-за дивана, на котором лежал старик, вышел Фауст, - Моя умница.
Мертвые пес и женщина обнялись, а потом Дубривная снова посмотрела на следователя сияющими зелеными глазами.
- Без тебя никак, Сереженька. Не сладим, понимаешь? Сил не хватит, а закончить это нужно. Поможешь?
Старик поднялся, подошел к родственнице. Он никогда не видел ее лица, мало о ней знал, просто ничтожно. Но связь их душ была такой толстой, словно канат.
- Помогу, конечно, скажи только, что сделать, - его руки, морщинистые, грубые сжали ее. Мягкие и прохладные. Женщина улыбнулась.
- Ты так на него похож, на моего Егора. Такое же доброе сердце, - она погладила Самохина по щеке, и тот почувствовал себя маленьким ребенком, - Приходи утром, Сереженька, и тогда все решится.
Мужчина кивнул, стер слезу со щеки. Надо же, глупость какая. Столько лет не плакать, с самых похорон Марины, а тут...
- Тебе больно? - спросил он у призрака.
- Мы устали, Сережа. Лучше вообще не быть, чем быть так. Ни в силах, ни уйти, ни что-то изменить. Это страшно. Мы пытались прогонять людей отсюда, пугать, чтоб не возвращались. Но ничего не вышло. Все люди по сути своей дети. Чем больше запретов, тем сильнее тяга их нарушать. Все наши пугалки привели только к новым смертям, - Агния поникла. На не породистом лице была вселенская усталость и скорбь.
Самохин вздохнул. Он знал про гибель детей в усадьбе, про дурную славу усадьбы еще в годы революции. Значит, призраки хотели спасти их.
- Я обязательно приду, - Дубривная улыбнулась, пригладила его седые волосы жестом, полным любви и ласки, и все начало меркнуть.
Обещание следователь сдержал. Едва проснувшись, собрал рюкзак. Засунул в него веревку, нож, аптечку и зажигалку на всякий случай. Завел машину и покатил Морозовку. Чутье говорило оворила ему, что так лучше. А его Самохин привык слушать.
Зайдя в лес метров на сто, он увидел их. Женщину и пса. Они стояли, не шелохнувшись, потом оказались вдруг в метрах десяти впереди.
- Идем, - донесся до следователя шепот ветра.
И он шел. Долго останавливаясь от боли в раненой много лет назад в ноге. Фауст и Агния ждали. Стояли молча, но Самохин чувствовал, что нужно торопиться. И он, превозмогая себя, шел. Шел, хотя хотелось упасть, отдохнуть дольше. Но он уже слишком много лет потратил на ожидание, на зализывание ран. Хватит!
Лет пятнадцать назад он уже забредал сюда, к этой низине. Но тогда она была до краев наполнена туманом. А сейчас молочного марева не было. От него не осталось ничего. Сергей Петрович всматривался в заросли кустарника, клена и сосен. Солнце выглянуло из-за облаков, делая остатки листвы еще ярче. Под ногами хрустели сухие ветки, корни. Пахло пряным, густым, древесным. То и дело на земле виднелись следы волчьих лап.
- Волчий Лог, - прошептал мужчина, будто не желая побеспокоить то, что, по поверьям и рассказам деда Кости, когда-то обитало здесь. А может, обитает и сейчас.
С губ Самохина сорвался вздох, когда перед ним оказалась изба. Серый от времени сруб, резные наличники на окнах. Агния уже стояла на крыльце, она с мольбой смотрела на него.
- Быстрее, Сереженька.
И следователь поспешил, почти взлетел по скрипучим ступеням, распахнул дверь, едва не сорвав ее с петель. Те мучительно простонали, проскрипели почти оглушительно.
Внутри было сумрачно, странно. Хотелось уйти, встать под душем, смыть себя это гадкое чувство. Темнота в углах была будто немного живой, хотела дотянуться до него, поймать в свою сеть. Но прежде чем уйти и больше не вернуться, Сергей Петрович должен помочь тем, кто страдал в этой темной паутине очень много времени.
Это оказалось спрятано в печи. Открыв мешок, довольно тяжелый, Самохин подавил животный крик. Агния погладила его по голове, утешая. Мужчина собрался, засунул найденное в рюкзак и поспешил из избы прочь, сопровождаемый Фаустом.
По спине и рукам бегали мурашки. Следователь и сам почти бежал. И, похоже, не зря. Сзади, за его спиной, трескались под чьим-то весом сухие ветви.