Божества

- Какие люди, и без охраны! - Ходжаева всплеснула обеими руками и закатила глаза. Оторвавшись от покрытой принтом в виде школьного дневника с одними пятерками стены коридора, одноклассница подошла к Самойловой и расцеловала ее в обе щеки. Самойлова улыбнулась в ответ и более тактично чмокнула воздух рядом со скулами подруги (поговаривали, что у Ходжаевой нашли ВИЧ во время последней диспансеризации, и с тех пор ее побаивались. Я догадывалась, что Катя была прекрасно осведомлена о слухах, ходивших вокруг нее, но никак не подавала виду, только иногда зажимая одноклассников в коридорах, пытаясь их поцеловать, а затем изображая на лице недоумение, когда те, бормоча что-то невразумительное, мотали головами и спасались бегством от навязчивых ухаживаний).

- Привет, - коротко бросила она мне, но обнимать и целовать не стала. Я молча кивнула в ответ, роясь в карманах рюкзака в поисках карточки. С недавних пор у нас в школе установили турникет, как в метро, и выдали всем по пропуску, так что попасть внутрь можно было только тем, кто умел хранить важные вещи и не забывать их дома.

    Раздался негромкий писк - это Самойлова, найдя свой пропуск, прошла через турникеты.

- Тебя пропустить? - Ходжаева помахала передо мной карточкой и, не дожидаясь моего согласия, быстро приложила ее к небольшому экранчику в углу. Устройство одобрительно запищало, и я надавила на поручень, наконец покинув предбанник и попав в коридор школы.

- Спасибо.

    Ходжаева ухмыльнулась и подмигнула мне сильно подведенным глазом. Спустя секунду я перестала для нее существовать. Именно за это я и уважала Катю - она не издевалась и не подшучивала надо мной, ка другие, и не навязывалась в друзья. Мы просто изредка помогали друг другу, когда помощь была необходима, а потом делали вид, будто бы ничего не произошло. Ходжаева была простая и не чуралась заговаривать с теми, на ком авторитетное большинство поставило клеймо, потому что Катя была сама себе авторитетом и не желала считаться ни с чьим мнением, кроме собственного, в любых - даже самых неблагоприятных обстоятельствах - стараясь восстановить справедливость.

- Когда у вас первая масштабная репетиция? - донесся до меня обрывок Катиной фразы. Они с Самойловой уже успели уйти вглубь коридора, оставив меня позади.

    Для старших классов существовали специальные скамьи для переодевания, так называемые «элитные лавки». Садиться на них могли только те, кто учился в девятом, десятом или одиннадцатом классе и был признан Самойловой и еще несколькими девочками из одиннадцатых. Если ты участвовал в школьных концертах, побеждал в конкурсах и олимпиадах или водил дружбу с одиннадцатиклассником, то для тебя все двери были открыты. Катя Ходжаева училась на одни двойки и подчеркнуто игнорировала все мероприятия, но зато она была главной школьной шлюхой - и ей прощалось. В каком-то смысле она была даже выше рангом, чем Самойлова – у Вики, в отличии от Ходжаевой, во владениях имелись только три первые скамейки - Катя же могла садиться на все в любое время, когда только пожелает. Жрицы любви, даже совсем юные, всегда в приоритете.

    Я была никем и у меня не было никакого ранга, поэтому мне каждый день приходилось переодеваться в одной раздевалке с малышами. Я имела влияние разве что в начальной школе - младшеклассники боялись меня, как огня, и всегда уступали мне скамейку. В этот раз уступать ничего не пришлось - все скамейки пустовали. Из-за случая с грузовиком и разговора с Самойловой я задержалась и пришла к тому времени, когда началка уже сидела на своем втором этаже и подкарауливала классную руководительницу.

     Плюхнувшись на лавочку, я издала обреченный вздох и принялась развязывать шарф на шее и вытряхивать из рюкзака мешок со сменной обувью.

    Первым уроком у нас шла математика, вторым – литература, четвертым – английский, а пятым и шестым – сдвоенный русский. На третьем уроке была пресловутая контрольная по биологии, которую боялись донельзя - еще бы, оценка за нее весила целых три знаменателя и шла как главная отметка за всю четверть. Меня такой расклад особо не колыхал - я знала, что смогу наскрести на тройку, решив несколько первых заданий, а больше мне было и не надо. Главное - не доставлять родителям проблем и делать так, чтобы их не вызывали к директору - тогда они не вспомнят о моем образовании до самого выпускного класса.

    В кабинете математики творился настоящий бедлам. Математички не было на месте, и наш класс занимался всем, чем угодно, кроме подготовки к уроку. Орлов и Никитин перерывали учительский стол в поисках какой-то тетради, Самойлова и еще две девочки, уперев руки в бока, нависали над несчастной Женей Лимоновой, которая сегодня была дежурной, но почему-то наотрез отказывалась мыть доску. Я добрела до своей последней парты с краю у окна, швырнула на стул рюкзак и только после этого поняла, что на соседнем месте кто-то сидит.

    Взъерошив короткий ежик светло-каштановых волос, Ходжаева неловко пожала плечом и улыбнулась.

- Не против, если я составлю тебе компанию? Этот ублюдок, - Катя жестом указала на одиноко сидевшего на второй парте посередине Никиту Парфенова, - вчера слил мои фотки в Интернет. Я его видеть теперь не хочу, а если сяду с ним за одну парту, то глаза выдавлю и череп проломлю, а мне проблем с полицией не надо.

    Ходжаева явно пошутила, но я не удосужилась улыбнуться даже ради вежливости – мне не нравились подобного рода шутки.

- Плевать, оставайся, если хочешь, - честно ответила я и, убрав рюкзак, уселась сама.

    Ходжаева несколько раз хлопнула в ладоши. Улыбка стала еще шире. Я равнодушно подумала о том, спала ли она только с парнями или девушки в ее карьере тоже встречались - во всяком случае, с обоими полами вела она себя одинаково.

    Я достала несколько тетрадей, учебник и огрызок карандаша. Очень вовремя - в класс фурией влетела Наталья Ивановна, и Орлов в последний момент сумел отскочить в сторону, увлекши за собою Никитина. В руке у второго я разглядела какую-то смятую бумажку. Кажется, математичка решила не отставать от биологички, и в конце урока нас ждала самостоятельная.

    Самойлова, густо покрытая румянцем, подбежала к доске и начала яростно тереть ее тряпкой, бормоча нечленораздельные извинения того, что она сейчас все подготовит, что возникла небольшая неурядица с дежурством и что такого больше не повторится.

    Я вытащила из рюкзака биографию Эдуара Мане Анри Перрюшо, положила ее под парту себе на колени и углубилась в чтение. Краем глаза я заметила, как Ходжаева, на мгновение оторвавшись от телефона, наклонилась ко мне и попыталась рассмотреть название романа. Я осторожно прикрыла книгу, так, чтобы однокласснице было видно обложку. Катя быстро прочитала название и, удовлетворенно кивнув, откинулась на стуле и вернулась к залипанию в телефоне.

    ...К тому моменту, когда учебный день подошел к концу, Мане успел отучиться у Тома Кутюра, попасть в один Салон и не попасть в другой. Мы с Ходжаевой просидели вместе все уроки, каждая занимаясь своим делом. На математике Катя помогла мне решить задачу для самостоятельной работы, а на биологии я, покончив со своим вариантом, нагуглила ей пять или шесть правильных ответов. На остальных предметах мы словно бы не замечали друг друга. Сказать по правде, мне понравилось сидеть вместе с Катей - за весь день ко мне ни разу не подошла ни Самойлова, ни кто-либо из ее свиты. Ходжаева будто бы обволокла меня своими ореолом неприступности - когда ей было надо, она могла быть неприступной - и окружающие опасались трогать меня, точно бы тронуть меня означало потревожить саму Ходжаеву.

    Стены тоже не шевелились, видимо, решив дать мне небольшую передышку. Может, все дело было в том, что я попросту старалась на них не смотреть. Я до сих пор не знала, как работает мое проклятье и чем можно объяснить то, что в одно время я вижу их, а в другое - нет, но меня это не сильно волновало. За многие года я успела привыкнуть к своей особенности и была готова в любую минуту поднести им свежую кровь, чтобы они напились и, утолив жажду, возвратились обратно.

    В раздевалке после шестого урока стоял невозможный шум - все кричали, толпились, дрались, наваливались друг на друга, каждый стараясь пропихнуть как можно дальше руку с зажатым в ней номерком и получить верхнюю одежду, а вместе с ней - вожделенную с восьми тридцати утра свободу. Так получилось, что и в очереди в раздевалке мы с Ходжаевой стояли вместе. За день я успела привыкнуть к тому, чтобы Катя постоянно находилась рядом, но соседство в очереди, судя по всему, начало напрягать и меня, и ее. Катя старательно смотрела себе под ноги и по сторонам, соблазнительно улыбалась проходящим мимо смазливым старшеклассникам и показывала рожицы учителям, смотрела куда угодно, только не в мою сторону. Мне не стоило труда догадаться, то наши с ней мысли были примерно одинаковы - ни она, ни я н хотели ставить наши некрепкие и ничем не обремененные отношения под угрозу. Самойлова и так уже бросала на Катю несколько красноречивые взгляды. Пусть она и не имела права управлять Ходжаевой, но на правах хорошей знакомой могла подсказывать и давать советы. Совет не общаться со мной был весьма разумным, и Катя и я это понимали. Все в школе были в курсе моих странностей, пусть со временем они и перестали обсуждаться даже за глаза. Я для всех была тенью, однако притворяться тенью рядом с Екатериной Ходжаевой - задача не из легких.

    Я прямо-таки чувствовала напряжение Самойловой. Вся свита волновалась. Я видела, как Парфенов пару раз подходил к Вике и говорил ей что-то, едва ли не кричал. Катя наблюдала за всем этим с безмятежностью на лице, и мне так и не удалось понять, входило ли раздражение Никиты в ее планы или ей было наплевать на бывшего друга.

     Я протянула номерок и вручила его в руки семикласснице-дежурной. Несчастная девочка стояла, тяжело дыша. По лбу у нее скатывалась капелька пота, взмыленные сальные волосы торчали в разные стороны, очки съехали набок, а под мышками расплывались два больших темных пятна. Стоящий рядом со мной Никитин ухмыльнулся и показал девочке неприличный жест. Та потупилась и, зажав мой номерок в кулаке, скрылась за рядами вешалок и висящих на них курток.

- Никитин, пасть закрой, - рявкнула Дмитриева, еще одна моя одноклассница из свиты Самойловой. Володя показал тот же самый жест и ей, на что Дмитриева лишь недовольно покачала головой, наверно, мысленно сделав пометку при удобном случае пожаловаться на Никитина Вике.

    Мы с Катей получили куртки практически одновременно (вернее, куртка была только у меня, а у Ходжаевой - короткий норковый полушубок) и принялись продираться сквозь бушующую от близости пьянящей свободы толпу в предбанник.

    Одевались практически на ходу, сапоги застегивали, перепрыгивая с ноги на ногу. Вместе вышли из школы и вместе пошли одной дорогой.

- Может, скажешь что-нибудь? - вдруг проговорила Ходжаева, когда мы отошли от корпуса на достаточно большое расстояние.

    Мимо пробежала стайка младшеклассников, радостно визжа и размахивая мешками со сменкой. Я поправила лямку рюкзака и недоверчиво покосилась на Катю.

- Что мне сказать?

- Ну, не знаю, - одноклассница задрала голову и пару секунд шла в таком положении, рассматривая облака на небе. - У тебя на вечер, например, планы есть?

    Я напряглась еще сильнее. С какой стати ей может быть интересно, какие у меня планы. На всякий случай я осторожно ответила, что да, планы есть, но не стала говорить, какие.

    Ходжаева хмыкнула.

- У меня тоже имеются. Один пацан в клуб пригласил, но я до сих пор не знаю, идти или нет. Знаю ведь, чем все закончится, все всегда заканчивается только одним, и меня это достало, охренеть. Ты прикольная девчонка, кстати. Нормальная, не то что эти дуры, поэтому тебя и не любят. Просто тебе надо пожестче, понимаешь?

    Он неожиданности я даже не сообразила, что сказать, но Ходжаева продолжала, не нуждаясь в моих восклицаниях. Говорила быстро и скомкано, и я догадывалась, что она сама не понимает, зачем это делает.

- Как они с тобой, так и ты с ними. Обматерила бы их раз-другой, они бы от тебя и отстали. Они и так к тебе особо не пристают, но зато относятся, как к дерьму, а так хоть зауважают, понимаешь?

    Мы дошли до детской площадки во дворе. Дальше была развилка.

- Мне направо, - безэмоционально проговорила я. - Пока.

   Ходжаева усмехнулась.

- Ну, пока. Не подумай, что я тебя учу. Просто реально легче будет.

- Я поняла, - не оборачиваясь, я зашагала по направлению к своему дому.

    В голове было пусто. Все мысли разом куда-то испарились, испугавшись слов Ходжаевой и разлетевшись по своим углам, точно испуганные птички. Я понимала, что в чем-то Ходжаева была права - я действительно никогда не пыталась давать Самойловой отпора, но не потому, что боялась ее. Скорее, я боялась себя и того, что может последовать за моей собственной реакцией. Но Катя не знала про трихин. Никто не знал.

    В подобных случаях я всегда говорила себе, что сделаю все возможное, чтобы и не узнали.

    Придя домой, я не занималась ничем, кроме тупого времяпровождения перед экраном ноутбука - после всего произошедшего за день мне даже рисовать особо не хотелось. Красивые блоги в инстаграме раздражали меня своей правильностью, а лента во Вконтакте - глупыми мемами и плоским юмором, но я все равно продолжала переходить из одной социальной сети в другую, хотя бы потому, что заняться мне, кроме этого, было нечем. Уроков на завтра практически не задали: на сдвоенной литературе мы должны были проанализировать творчество Осипа Мандельштама, а на английском и математике – подготовиться к контрольным работам и зачету, которые ожидались в среду. Я не могла похвастаться гениальным умом или превосходной памятью, но гуманитарные предметы всегда давались мне легко, может быть, потому, что я с младших классов любила читать, а дефицит информации о малоизвестных зарубежных художниках вынуждал искать материалы на англоязычных порталах и сайтах.

    После разговора с Ходжаевой еще оставался неприятный осадок, и мысли о школе в целом приносили едва ли не физические страдания. Мне вдруг до дрожи в коленях захотелось нарисовать Самойлову и всю ее свиту, вывести всех своих одноклассников на мольберте заставить их пожирать друг друга, устроить адский пир, после которого никто не сможет выжить. Катя, сама того не ведая, разбудила во мне потаенные желания и заставила раз за разом прокручивать в фантазиях то, каким способом я могла бы поставить Самойлову на место.

    Может, именно поэтому я не стала заходить на балкон, чтобы вернуть обратно мольберт и краски. Нутром я ощущала, что, на то время, пока не избавлюсь от жутких мыслей, необходимо устроить себе небольшой перерыв. В конце концов, девушка с разрезанным языком могла подождать. До какого то момента все портреты соглашаются ждать, главное, не затягивать с этим. Для картин часы идут по-другому.

    Звук пришедшего во Вконтакте уведомления прервал мои мысли. Я свернула окно с описанием какого-то очередного супер-дупер блога в Инстаграме, хозяйка которого предлагала пройти вместе с ней тяжелый путь к ежедневной медитации и познанию себя, и открыла вкладку Вконтакте.

    Сообщение было отправлено с неизвестного мне аккаунта. Ни фотографии, ни репостов, ни постов, ни каких-либо комментариев. Именовался незнакомец также просто и одновременно довольно своеобразно – Darki Drive. Я коротко усмехнулась про себя, и прекратив наконец исследование чужого профиля, открыла его сообщение, надеясь, хотя бы это сумеет меня ненадолго отвлечь и заставить забыть нехорошие мысли. В сообщениях значилось всего одно слово.

    «Привет».