Божества

    У меня очень хрупкое тело. Выпирающие из-под кожи кости. Я всегда была такой худенькой, хотя из-под горы надетой на меня одежды такое и не скажешь. Мама раньше любила повторять, что на мне можно спокойно изучать анатомию: вот это - берцовая кость, а вот эта - лучевидная. Тогда я сказала ей, что завещаю свой труп науке, и ее желание непременно осуществится. Кажется, мама не на шутку рассердилась и принялась выпытывать у меня, откуда я вообще о таком знаю. К слову, мне было не больше пяти или шести лет.

    Мать уже давно не видела моего голого тела. Его не видел никто, даже врачи. Когда нас всем классом раз в год отправляют на диспансеризацию в районную поликлинику, я послушно иду вместе со всеми, но захожу в кабинеты только к тем врачам, которые не будут заставлять раздеваться. Подписи остальных же в нужных местах медицинской карточки подделываю самостоятельно. Меня еще ни разу не засекли. А если бы засекли, то я, скорей всего, вырвалась бы и сбежала.

    Правило номер четыре. Никому не показывай свое тело.

- Ты еще долго там? - послышался из-за закрытой двери приглушенный голос Котюнкиной. Когда она была чем-то недовольна или разражена, то принималась растягивать гласные, как дебилка. Меня это до жути бесило. Напоминало людей, учащихся говорить. К нам в школу однажды приходили такие. Стояли перед нами и мычали, до ужаса медленно и коряво выговаривая буквы одну за другой, бегая глазами взад-вперед, точно загнанные крысы в поисках вожделенной норки, куда можно бы было юркнуть и скрыться. Нам объяснили, что выправление дефектов речи - очень сложная и серьезная штука, мы должны помочь этим несчастным людям, а кто в процессе их выступления, не дай-то бог, начнет смеяться, для того в этой жизни не осталось ничего святого и тот тут же отправится в кабинет директора, который в нашей школе был сродни кабинету доктора Каллигари1. На ковер к мегере-директрисе никто не хотел, и весь урок прошел в тишине, заполняемой невозможной дикцией больных, что словно бы пытались спародировать рыбку Дори.

    Правда, нам никто не запрещал смеяться после. Как только прозвенел звонок, и мы переступили порог класса, мальчишки тут же начали приставать к девочкам (в особенности к Самойловой и ее свите, которые отчаянно старались оставаться милыми и добропорядочными и до последнего стискивали зубы, чтоб не заржать) и на манер тех людей признаваться им в любви. Кажется, наши дефектные гости, все еще остававшиеся в классе и ведущие нечто вроде беседы с нашей училкой, слышали каждое передразненное нами слово.

    Я дернула на себя рукав платья столь резко, что раздался треск рвущейся ткани. Кое-как застегнув молнию на спине, потопталась на месте, тщетно пытаясь разглядеть, как платье на мне сидело.

- Я могу зайти? Болковская!

    Пинок в дверь. Я ухмыльнулась, забавленная тем, как быстро Котюнкина теряет терпение, точно избалованный ребенок. Остается только гадать, каких сил ей стоит каждый день пресмыкаться перед Самойловой.

    Я одернула края платья и завела обе руки за спину. Рукава в три четверти не давали необходимой защиты, но я не особо переживала по этому поводу: вряд ли сейчас Котюнкина заставит меня исполнять ча-ча-ча, а на самом празднике я надену белые перчатки, и никто не заставит меня их снять - с некоторых пор я научилась ставить ультиматумы.

- Заходи, - прокричала я и вздернула подбородок. Мне не хотелось, чтобы Юля видела меня с опущенной головой, это явно бы не прибавило мне в ее глазах плюсов. Я кинула быстрый взгляд на стены вокруг и с облегчением отметила, что они вели себя вполне примерно. Только в одном, самом дальнем верхнем углу, у самого потолка, обои немного вздулись и выгнулись, как будто бы комнату Котюнкиной заливали соседи сверху.

    Дверь тут же распахнулась и со стуком ударилась о стоящий у входа шкаф - скорей всего, не впервой, так как на нем уже были заметная вмятина и полупившаяся краска.

    Вытянув губы в трубочку и скрестив ноги, Котюнкина придирчиво осмотрела меня с ног до головы.

- Конечно, тебя хоть в платье за миллион баксов вперь, все равно ничего не изменится, хотя, казалось бы, такая фигура....

    Котюнкина вздохнула. Сама она весила едва ли не все семьдесят килограммов и, сколько мы были с ней знакомы, всегда мечтала похудеть и на переменках в столовках жевала заботливо упакованные в контейнер ее матерью салатики и зелень. Правда, без толку. Платье, которое мне сейчас дали, было куплено «на перед», на несколько размеров меньше, чем требовалось - так Котюнкина стимулировала себя брать на обед в школу не бутерброды, а очередной салатик. Лишний вес был еще одной причиной, по которой Юля терпела все капризы и притеснения Самойловой - кто не побоится обозвать жиртрестом лучшую подружку королевы всей школьной параллели?

    Я вздернула бровь. С одной стороны, после таких слов можно было развернуться и уйти, но, с другой - я понимала, что в Котюнкиной говорит скорее зависть, и это доставляло мне немалое удовольствие - видеть, как она злится, но ничего не может поделать.

- Я могу тебе его вернуть прямо сейчас. Заметь, прийти сюда было не моим желанием.

    Одноклассница поджала губы и скрестила руки на груди. Я поняла, что мыслили с ней мы примерно в одном направлении. Если я сейчас уйду, то не поздоровится в первую очередь Котюнкиной, а не мне. Меня в девятом "А" за человека и не считали, следовательно, адекватных, по всеобщему мнению, действий я совершать не могла и ничего хорошего ждать от меня было нечего.

- Мне можно переодеваться? - руки за спиной начали покрываться гусиной кожей и затекать. Язычок не до конца застегнутой молнии натирал спину.

- Подожди, я тебя сфоткаю и в общий чат отправлю.

    Юля ловко выудила из кармана халата телефон, включила камеру и навела мобильник на меня.

    Я склонила голову набок и прищурилась.

- А ты разрешения спросить не забыла?

- О боже, - Котюнкина опустила телефон. - Ты надо мной стебешься?

- Нет, просто обычно люди спрашивают, прежде чем кого-то фотографировать.

    Юля скривила лицо и кислым тоном спросила у меня разрешения. Я ответила положительно, зная, что мой ответ все равно ничего не изменит. Весь разговор я затеяла только с целью еще немножко ее позлить. В общем чате класса я не состояла (меня оттуда исключили еще третьего сентября), но могла легко представить, какие животрепещущие темы там поднимаются день ото дня. Мое фото наверняка вызовет резонанс - все тут же начнут глумиться, организуют конкурс на самую смешную подпись и прочее в таком духе, мне было плевать. Смеялись над моей внешностью только потому, что она была моей, а так, кроме шрамов, я ничем не отличалась от сверстников, где-то была даже симпатичнее многих.

    И уж точно худее.

    Котюнкина сделала несколько кадров. Заставила пару раз повернуться в "профиль", а потом в "анфас". Может, надеялась, что умные слова приведут меня в ступор и я спрошу у нее, что это значит, но я молча выполняла все указания, лишь изредка поглядывая по сторонам - на стены.

    Над кроватью Котюнкиной висел огромный плакат с каким-то популярным бойз-бендом. Я лениво осмотрела глядящие на меня с бумаги смазливые лица, безразлично прочла выполненную в замысловатом стиле надпись с названием группы внизу. Музыка может сказать очень многое о человеке. То, что человек слушает, может определить личность как добрую и наоборот. Умную или глупую. Интересную или пустую, как давно использованная и выброшенная на помойку жестянка. Музыкальные вкусы Котюнкиной явно не говорили в ее пользу.

    Юля наконец опустила смартфон. Раздающиеся с интервалом в несколько секунд звуки срабатывающего затвора камеры прекратились.

- Я могу переодеваться?

- Да, - для убедительности Котюнкина кивнула головой и тут же согнулась пополам в немилосердном приступе кашля. Вполне правдоподобном, так что я смогла убедиться, что насчет простуды она не врала.

- Ты завтра не придешь в школу? - спросила непонятно зачем. Мне было плевать, появится Котюнкина завтра на уроках или нет. Наверно, таким образом я попыталась создать хотя бы видимость того, что у нас с ней отдаленно похожие на дружеские отношения.

- А тебе какое дело? - наконец, подавив в себе кашель, едва слышно прохрипела Котюнкина.

Попытка явно не удалась. Я равнодушно пожала плечами и, аккуратно ее обойдя, демонстративно стараясь сделать так, чтобы наши тела не соприкоснулись, вышла из комнаты. Не хочет, как хочет. В конце концов, это они меня позвали и заставили принимать участие во всем этом. Они и должны были идти на сближение.

    За спиной раздались громкие шаги - это Котюнкина потопала за мной следом. Я не без иронии отметила про себя, что в школе она ходила совсем по-другому, едва ли не на мысках, никогда не позволяя себе издавать такой медвежий топот. Меня ей явно было нечего стесняться. Даже если бы я вдруг и решила обо всем разболтать остальным, Котюнкина бы быстро это пресекла - я была не той, кому можно было распускать сплетни.

- Икону переставь, - напомнила я Юле в третий раз, балансируя на одной ноге. На вторую я натягивала ботинок.

- О боже, чего ты ко мне пристала с этой иконой, она вообще не моя. Отец придет, скажу ему, если не забуду.

    Я с грехом пополам напялила сапог и опустила ногу, при этом в последний момент сумев восстановить равновесие.

- Ты права, это не мое дело.

    Я краем глаза посмотрела на Котюнкину. Та, скрестив руки на груди и задрав голову, лениво рассматривала икону, будто бы видела ее впервые. Вполне возможно, что так оно и было. Может, она вообще сейчас стояла и гадала, откуда эта икона в ее доме взялась.

    Я надела куртку и, не застегивая молнию, дернула ручку двери, которая, к счастью, оказалась не заперта.

- Тебе нужно будет прийти на репетицию, Самойлова сказала. Слышишь? - протянула мне в спину Юля, точно только сейчас заметив, что я уже переступила порог ее квартиры.

    Я не удосужилась обернуться.

- Скажите только, когда надо будет подойти. Один раз, больше не приду, так что выберете время правильно. И мне пофиг на угрозы класснухи, все равно не приду больше одного раза.

    Послышался смешок. Я вздернула бровь. Мои слова рассмешили Котюнкину, но что-то мне подсказывало, что ее смех - всего лишь очередная маскировка, одна из тех, что градом сыплются в школьных коридорах на свиту Самойловой. Я могла со стопроцентной уверенностью заявить, что Котюнкина мне просто завидовала. Она не могла сказать, что появится только на одной репетиции и что ей плевать на всеобщее мнение, плевать, что одноклассники начнут издеваться и показывать пальцем вслед, что по русскому языку в полугодии выйдет тройка с натягом, а родителей непременно вызовут на директорский ковер. Котюнкина слишком сильно зависела от того, что подумают другие, и именно из-за этого были все ее беды.

- Скажем обязательно.

    За мной с громким хлопком закрылась дверь. Звук эхом прошелся по всему коридору. Послышался скрежет ключа, поворачиваемого в замочной скважине.

    Я остановилась возле лифтов и нажала на кнопку вызова. Раздался тихий щелчок, и где-то внизу загудел механизм, с нижних этажей приближающий ко мне кабину.

    Я поежилась и принялась застегивать молнию куртки, которая, как назло, застегивалась только наполовину, а дальше заедала. Надо было попросить у матери денег и сходить купить себе новую. Но, скорее всего, в руки мне не дадут ни копейки, и через несколько дней я получу дорогущую вещь из самого модного в городе бутика. Мама вручит мне ее с кислым выражением лица и со словами, что она не сомневается - я обязательно испорчу и эту, но она как мать не может допустить, чтобы ее младшая дочь ходила оборванкой и позорила родителей и сестру. Такая речь читалась мне обычно после каждой обновки, о большей части которых я не просила. Пусть в какой-то момент, как я уже и говорила, мама пошла на уступки, разрешив брать старые вещи Сони, мой гардероб регулярно пополнялся новыми блузками, рубашками, юбками, джинсами, свитшотами и прочими тряпками, увидеть свет которым было не суждено.

    Молнию намертво заело посередине. Я согнулась в три погибели и принялась изо всех сил дергать язычок, грозясь просто-напросто его сорвать.

- Давай же, - пробормотала я себе под нос, залезая пальцами под подкладку куртки, пытаясь нащупать там кусок ткани, застрявший в молнии.

    За спиной раздался какой-то шелест. Я вздрогнула, но оборачиваться не стала, лишь сильней принявшись теребить несчастную куртку.

    Прошло слишком много времени. Я не успевала.

    Как назло, лифт не доехал до меня около двух или трех этажей и остановился где-то ниже. Треск за спиной становился все отчетливей. Я отпустила полы куртки, зажмурила глаза и закрыла уши руками. В голове словно бы образовался вакуум - я перестала слышать, видеть и чувствовать что-либо, скорее заставив себя это делать психологически, чем физически, прижав к ушам ладони. Теперь мне не было слышно ничего, даже прерывистого биения собственного сердца в груди. Этому приему я научилась еще с детства. Раньше я применяла его при каждом удобном случае, в том числе, если кто-нибудь принимался на меня кричать. Вроде бы в последний раз я продемонстрировала свою необычную способность перед училкой математике в школе, наоравшей на меня за то, что я случайно разлила воду из кулера в школьном коридоре. Меня отправили к психологу, сидевшему как раз-таки в соседнем кабинете, и заставили посетить несколько сеансов, в течение которых школьный мозгоправ мучил меня всякими вопросами наподобие: «Как ты могла бы описать свой транс?» и «Как ты думаешь, чем вызваны эти твои странные явления?». После того случая и звонка родителям из школы издевательства надо мной участились, и несколько месяцев меня называли не иначе, как «чокнутая психушка».

    С тех пор я пользовалась своим умением только в крайних случаях. Например, в таких, как этот. Вы же знаете, как я люблю метафоры и всякое в подобном роде. Давайте я вам расскажу еще об одной. Когда я ем, я глух и нем. Ну что, поняли?

    Если бы я позволила им сделать то, что они хотят, если бы вошла в контакт здесь, а не у себя дома, все могло бы обернуться очень плачевно.

    Кто-то дотронулся до моего плеча, и я, с трудом подавив крик и непроизвольно отскочив в сторону, открыла глаза и раскинула в стороны руки.

    На меня смотрела старушка в длинном темном и, похоже, что уже несколько лет не стиранном полушубке. На голове у нее была надета старая шапка из не менее старого меха, которые носили еще в СССР. Сморщенное и покрытое морщинами лицо исказила гримаса удивления вперемешку с легким испугом. Именно так люди обычно и реагировали на мои действия, если рядом со мной появлялись они. Те, кто смотрел на меня, как бы глупо и пошло это не звучало, не видели того, на что смотрела я.

    И никогда не должны увидеть.

- Тебе плохо? - проскрежетала старушка неожиданно низким и хриплым мужским голосом.

    Я рассеянно помотала головой и только тут поняла, что, испугавшись ее появления, непроизвольно сделала несколько шагов назад и впечаталась спиной прямо туда, откуда мне всего пару секунд назад угрожала смерть - в обшарпанную, выкрашенную дешевой краской грязную стену.

    Правило номер пять: чем менее приглядна стена, тем больше их там может водиться.

- Нет, все... все хорошо, - я для убедительности пару раз качнула головой, правда, довольно слабо, и сделала шаг навстречу старушке. Та посторонилась, чтобы я смогла зайти в лифт.

- Может, тебе таблеточку какую дать? - чуть прищурившись и окинув меня пристальным взглядом с ног до головы, спросила она.

    Таблеточку какого-нибудь галлюциногена.

- Нет, не стоит, спасибо.

    Я зашла в лифт и почувствовала, как кабина зашаталась под моими шагами. Двери с лязгом захлопнулись.

- Тебе же вниз? - снова спросила меня старушка, и я в очередной раз прибегнула к языку жестов, утвердительно качнув головой. - Ничего не понимаю... Я сама ехала вниз, вызвала лифт, зашла, и он ни с того ни с сего поехал наверх, хотя, по идее, если я вызвала его первой, то к тебе должна была приехать вторая кабина. Надо будет сейчас рассказать консьержке, если есть какая-то неисправность, они должны все проверить, не дай бог, кто-нибудь застрянет.

    Я вздрогнула и тут же опустила голову, принявшись осматривать потертые мыски собственной обуви. Правило номер шесть: не поминай имя господа всуе.

    Мне все-таки не стоило так перенапрягаться.

[1] - отсылка к фильму "Кабинет доктора Калигари" (1920 г.), реж. Роберт Вине