Божества

Словно бы желая мне отомстить, порывы ледяного ветра поднимали в воздух мокрый снег и швыряли его в лицо, заставляя щеки краснеть от мороза. Сцепив зубы, я как можно быстрее шагала по обезлюдевшей дороге, закутанная в куртку и натянувшая шарф едва ли не до самых глаз. Несколько раз я наступала на совсем не очищенные участки мостовой, и тогда утопала в снегу чуть ли не по колено. Сапоги были промокшими насквозь, и, когда я наконец добралась до дома Котюнкиной, то успела раз двадцать проклясть Самойлову, класснуху, снег, зиму и саму Юлю.

    Пальцы дрожали так сильно, что мне понадобилось несколько попыток, прежде чем я смогла попасть по нужным кнопкам домофона. С детства ненавидела перчатки и варежки, и поэтому главным символом каждой зимы для меня становилась сморщенная и покрасневшая на руках от мороза кожа.

- Кто это? – раздался в домофоне тихий голос Котюнкиной, искаженный помехами.

- Конь в пальто! – рявкнула я, переминаясь с ноги на ногу и с трудом подавляя в себе жгучее желание обматерить домофон и повернуть обратно.

- Ясно, Болковская, открываю, - послышался тяжелый вздох и какое-то непонятное шуршание, а затем наконец раздался мелодичный звук, возвещающий, что Котюнкина все же соизволила не оставлять меня на улице превращаться в сосульку. Я зашипела, как только прикоснулась к ледяному железному покрытию дверной ручки кончиками пальцев, и зло дернула дверь на себя.

    Лифт опускался вниз неимоверно долго. Считая про себя до десяти, я старалась успокоиться и дышать помедленнее. Ссоры сейчас были ни к чему. Чем быстрее Котюнкина подберет мне это чертово платье, тем быстрее я свалю и вернусь к...

    Об этом сейчас тоже лучше было не думать. Не думать о том, что будет, если я приду домой раньше родителей или сестры.

    Она смотрела с таким укором.

    Портреты не любили, когда я их оставляла.

    Мелодичный перезвон где-то над моей головой оповестил, что лифт доехал до нужного этажа. Кабина остановилась, и двери с лязгом разъехались в стороны, представив моему взору покрытые потрескавшейся розовой краской стены. От неожиданности я вздрогнула и отступила назад. Натолкнулась спиной на другую стену позади себя и, едва не вскрикнув, резко обернулась.

    (господи как я могла не подумать об этом раньше)

    Сердце, казалось, сделало кульбит и застряло где-то в горле, бешено колотясь и грозясь вырваться, разодрав кожу где-то повыше ключиц. Все то мнимое спокойствие, коим я пыталась завладеть в лифте, исчезло в один миг, будто бы его сдули ветерком. Слишком неожиданно. Слишком внезапно. Крепко сцепив зубы, чтобы не закричать, я вытянула дрожащую руку вперед и приблизила к одной из маленьких трещинок. Наверное, в данной ситуации лучшим выходом было бы заткнуть уши, зажмурить глаза и убежать, но я знала, что это не поможет. Однажды увиденные мной трихины больше никогда не оставят меня в покое и ни за что не согласятся отпускать.

    Это началось, когда мне было пять лет. До того момента я была самым обычным ребенком и ничем не выделялась среди остальных. У меня не было каких-либо видимых проблем с психикой, я не была чересчур флегматичной или же гиперактивной, по крайней мере, так рассказывала мама, и подобное я выуживала из глубин собственной памяти сама. Однажды в детском саду мои одногруппники решили надо мной подшутить и, дождавшись тихого часа, когда нянечки особо за нами не следили, полагая, что все мы крепко спим, заперли меня в старом шкафу, набитом всяким хламом. Сначала я кричала, плакала, била кулаками в стенки и в двери, моля выпустить меня, а затем притихла. Не потому, что устала или поняла, что шкаф-то этот, по сути, никакой опасности не представляет, и нужно всего лишь дождаться окончания тихого часа, когда нянечки обнаружат мое отсутствие и непременно меня вызволят, а потому, что услышала их.

    Трихины.

    Я забилась в угол шкафа, дрожа от страха и уткнувшись заплаканным лицом в колени, как вдруг услышала прямо над ухом какой-то шум и едва слышный скрежет. У меня, маленькой пятилетней идиотки, все тело словно бы парализовало. Я понимала, что это уже была не простая игра одногруппников, понимала, что настало время выбираться, и если я не предприму никаких попыток к спасению, то вот-вот что-то произойдет, но, несмотря на все эти умные мысли, я все же так и не сдвинулась с места, позволив им забраться в мою голову и остаться там уже навсегда.

    Я стояла, охваченная ужасом, хватая ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег, с протянутой вперед рукой, и ощущала, как по лбу стекает маленькая капелька пота. За все эти года мне пришлось уяснить несколько правил, и первое из них звучало так: если тебе не удалось избежать встречи с ними, то лучше оставить все дальнейшие попытки бегства и самой дать то, что они от тебя хотят.

    Прямо на моих глазах розовая краска начала пениться и покрываться волдырями. Стена больше не была простой стеной и начала принимать совершенно иные очертания. Чьи-то пальцы по ту сторону принялись отчаянно сдирать остатки краски, расширяя трещины. Мне на ладонь попала темно-бордовая капля крови и с шипением принялась разъедать кожу. Рука задрожала еще сильней, и теперь меня всю словно бы колотило в сильнейшей лихорадке. «Не отнимай ладони, не отнимай ладони, не отнимай», - словно мантру, повторяла про себя я. Если добровольно отдать им немного крови, то они успокоятся, а если воспротивиться, то они сами высосут ее всю.

    Точно сквозь толстый слой ваты я услышала чьи-то шаги.

- Лена? – раздался за моей спиной смутно знакомый голос. Я моргнула.

    И все исчезло. Так же быстро, как и началось.

    В одно мгновение краска на стене перестала плавиться, куски обсыпавшейся штукатурки вернулись на свои места, а окровавленные пальцы с загнутыми ногтями спрятались в трещине, которая в свою очередь начала скукоживаться и уменьшаться до своих прежних размеров. За короткую долю секунды стена, до того бывшая живым, разумным и очень опасным существом, вновь стала самой обычной стеной в коридоре самого обычного многоэтажного жилого дома. И только маленькая, но очень глубокая царапина на тыльной стороне моей ладони говорила о том, что все это действительно было и что я не сошла с ума.

- Ты что это тут делаешь, а? – Юля стояла посреди коридора, закутавшись в белый плед и хмуро глядя на меня. – Я тебя уже десять минут жду, решила уже, что лифт застрял, а ты здесь тусуешься.

- Я... - я перевела взгляд на стену, обнаружила, что по-прежнему держу руку вытянутой, и быстро опустила ее, спрятав между складок расстегнутой куртки, не дожидаясь, пока Юля заметит дрожь или, того хуже, медленно скапливающуюся у поверхности ранки кровь. – Я... Мне показалось, здесь на стене что-то написано. – Котюнкина недоверчиво вздернула бровь. – Ну, знаешь, у меня со зрением не все о'кей, иногда при неправильном освещении астигматизм дает о себе знать, и я вижу всякую хрень там, где на самом деле ничего нет.

    (на кой черт ты перед ней оправдываешься)

- Я за тебя счастлива, - буркнула Юля. – Тебе Вика, что, не говорила, что я болею? У меня уже второй день ангина, я матери по работе помочь не могу, мне надо в постели лежать, а я тут с тобой торчу и обсуждаю невесть что, - словно в подтверждение своей короткой, но гневной тирады Котюнкина громко чихнула.

    Я не нашла ничего лучше, чем просто помотать головой. На самом деле я могла бы высказать в ответ ей очень многое, но перед глазами все еще стояли розовые стены, которые сейчас, затаившись, внимательно слушали все, о чем мы говорим. Каждое слово, которое потом можно будет использовать против меня.

- Пошли уже, а, - не дожидаясь моего ответа, Юля развернулась и зашла в свою квартиру.   

    Я двинулась следом за ней и аккуратно закрыла за собой дверь.

- Проходи, снимай одежду-обувь, руки помой и давай в мою комнату, я для тебя уже все достала, осталось только померить, - проговорила Котюнкина и скрылась за углом.

    Я молча плюхнулась на стоящую возле вешалок табуретку и принялась расстегивать сапоги, одновременно пытаясь разглядеть узкий коридор с чудом втиснутыми по обе его стороны шкафами и полками, заставленными разной ерундой. На самой верхней полке я обнаружила немного запыленную иконку с изображением какого-то святого, поднесшего руки к лицу и смотрящего на меня с неким укором. Пару секунд я неподвижно сидела, пялясь на иконку, словно решив сыграть с ней в «гляделки», а затем вздрогнула, вспомнив окровавленные пальцы, пытавшиеся дотянуться до меня через трещины в стенах, с силой отбросила снятые сапоги в сторону и поднялась с табуретки так резко, что закружилась голова.

    В ванной я тщательно намылила ранку жидким мылом, не обращая внимания на жжение и боль. Старательно отводя взгляд от зеркала, висевшего над раковиной, я аккуратно промыла царапину и подержала под ледяной струей воды до тех пор, пока кровотечение не остановилось. Теперь, если особо не приглядываться, ранка была больше похожа на небольшую темную родинку. Впрочем, стоило только закатать рукав до локтя, чтобы увидеть с десяток таких «родинок».

    Еще один шрам.

    Закрутив краны и вытерев руки о полотенце, я все же не выдержала, подняла голову и встретилась взглядом со своим отражением. Находящаяся напротив девушка испуганно смотрела мне в глаза и будто бы хотела сказать что-то, но по каким-то причинам боялась сделать это. Я поджала искусанные губы. Отражение повторило. Прищурила один глаз. Девушка в зеркале сделала в точности такое же движение. Я коротко размахнулась и ударила себя по щеке. Правую часть лица обожгло огнем. Мое отражение не пошевелилось. Во рту появился медный привкус крови.

- Лживая тварь, - едва слышно процедила я сквозь зубы и вышла из ванны, не оборачиваясь, потому что была уверена, что девушка в зеркале осталась стоять на месте и сейчас внимательно глядела мне вслед. Вжав голову в плечи и сгорбившись, я до упора натянула рукав на правую ладонь – нам ведь совсем не нужно, чтобы Котюнкина увидела рану и начала задавать лишние вопросы, правда?

    Правило номер два. Никогда не смотреть в зеркала. У них есть глаза. Из зеркал за нами всегда наблюдают. Правило номер три – ты всегда можешь вычислить, что смотрит на тебя из зеркала, достаточно лишь ударить себя. По моему опыту, они ненавидят самоистязания.

- Ну, я тебя капец заждалась, - недовольно пробурчала Юля, как только я вошла в комнату. Котюнкина, задрав ноги кверху, лежала на разобранной кровати и пыталась удержать диванную подушку стопами. На полу, на некогда белом, а теперь изрядно посеревшем от грязи ковре, были разбросаны учебники, тетради, карандаши и упаковки часто рекламируемого по телевизору лекарства от кашля. На спинке стоящего рядом кресла были развешаны несколько белых платьев, которые мне, судя по всему, и предстояло примерять.

- Убери икону из коридора, - вырвалось у меня прежде, чем я сумела сообразить, что собираюсь сказать.

    От неожиданности Юля выронила подушку, которая, ударившись о край кровати, отлетела в сторону и приземлилась прямо к моим ногам. Я опустила голову вниз и обнаружила, что надела дырявый носок. Из дырки выглядывал большой палец с давно нестриженным ногтем, покрытым облупившемся лаком. Почему-то мне пришло в голову, что он был похож на какую-нибудь скромную девицу, в первый раз пришедшую на вечеринку, где все бухают и нюхают до потери памяти, и выглядывающую из-за двери в раздумьях, можно ли ей войти.

- Чего? Какую еще икону?

    Я пододвинула ногой подушку к себе поближе и накрыла ею дырку.

- Икону. У тебя в коридоре стоит. На полке. Нельзя. Иконы должны в укромном месте стоять, подальше от глаз посторонних. Уж точно не в коридоре.

    Котюнкина слезла с кровати, вновь завернулась в плед и закашлялась.

- Ты в монашки что ли заделаться решила? Это мамка ее туда захреначила, я тут вообще не при чем. Если хочешь знать, то я атеистка и во всю эту чушь не верю.

    Я закусила губу и принялась грызть отслоившийся кусочек кожи. «Нужно будет зайти в аптеку и купить наконец крем, - пронеслось в голове, - постоянно хожу с губами, покрытыми запекшейся коркой».

    Юля подошла к креслу, волоча за собой по полу плед, точно шлейф, небрежно схватила первое попавшееся платье и швырнула его мне. Я успела поймать тряпку в последний момент. Металлическая молния-застежка больно ударила меня по подбородку. Готова поспорить, она специально метила в лицо.

   Дома одноклассница чувствовала себя куда увереннее, чем в школе. На занятиях она обычно на правах одной из лучших учениц класса сидела за первой партой и ловила каждое слово учителей, едва не заглядывая им в рот, а на переменах осторожно подходила к свите Самойловой, чтобы обсудить чьи-нибудь неудачные селфи в инстаграме (а вы видели ту уродину, это же пипец...»). «Капец» и «пипец» были ее любимыми словами. Кажется, классе в пятом или шестом она пыталась материться, но ей быстро дали понять, что мат рушит весь образ пай-девочки и отличницы. Скорее всего, Котюнкиной вряд ли нравилась отведенная ей роль, но большего Самойлова ей не позволяла, а Юля, прекрасно осознавая свое и без того довольно шаткое положение, не осмеливалась просить. Школьная иерархия – самая жестокая вещь на свете. Каждому достанется своя определенная маска, которая на протяжении всех одиннадцати лет обучения будет разъедать лицо и уродовать только проклюнувшуюся чистую и непорочную душу. Королева. Аутсайдер. Активист. Ботаник. Изгой.

    Лучшая Подружка.

    Говорят, родные стены лечат, и только находясь дома человек может не побояться показать свое истинное лицо. Но я не дружу со стенами.

- Мне, что, надевать его прямо при тебе? – я скривилась, стараясь всем видом показывать пренебрежение, хотя ладони тут же вспотели. Если Юля заартачится и не захочет выйти, то мне придется худо. Все мое тело с груди до колен покрывали шрамы, оставленные трихинами, и я не могла допустить, что бы их хоть кто-то увидел, потому что такие новости разлетаются со скоростью света – сегодня узнает один человек, завтра сорок, послезавтра – вся школа, а еще через два дня родителей пригласят в полицейский участок.

    «Зрелище не из приятных, поверьте на слово. Голая она похожа на чертову пепельницу – об нее словно бы всю жизнь только и делали, что тушили сигареты. Я, когда это увидела, едва не обделалась, капец-пипец, такие дела».

- Да я могу выйти, без проблем, - Котюнкина пожала плечами. – Все же знают, что ты в общей раздевалке никогда на физкультуру не переодеваешься, вечно куда-то сваливаешь. Анька говорит, у тебя дерматит. Надеюсь, это не так, иначе мне после тебя все тряпки придется тащить в химчистку.

    Я молча дождалась, пока Юля не выйдет из комнаты. Проходя мимо меня, она театрально закатила глаза. Хлопнула дверь, и раздались удаляющиеся шаги, а спустя несколько секунд я услышала, как Котюнкина гремит посудой на кухне.

    Она ушла, и ее отсутствие тут же дало о себе знать. В комнате будто бы потускнело, а стены начали еле заметно пульсировать.

    Живой организм.

    Юля совсем недалеко, и вряд ли они рискнут себя обнаружить. Опасность мне не грозила, но я все равно почувствовала, что стала задыхаться.

    Они все живые.

    Глубоко вдохнув, я принялась снимать с себя одежду, предварительно встав в самый центр комнаты – подальше от стен - и крепко зажмурив глаза. Все-таки жаль, что икона висела именно в коридоре.