Божества

Когда я думаю о своей сестре, то представляю, как размозжаю ей голову. Представляю, как на ее кукольном, без единого изъяна лице появляется глубокая вмятина, как со звучным треском сминается ее череп и ломаются кости, как темно-бордовая кровь заливает волосы и пачкает безупречную белую кожу.

Вот уже четырнадцать лет как планета Земля слетела со своей оси и никак не желала возвращаться обратно.

Я ненавидела старшую сестру. Все вокруг воспевали вечную дружбу и вечную любовь, но я всегда знала, что вечная ненависть тоже способна творить великие вещи. Соня всю жизнь была для наших родителей на первом месте. Она во всем оказывалась самой лучшей: умницей, красавицей, отличницей, школьной активисткой.

Я провела простым карандашом тонкую линию, изо всех сил нажимая на стержень и грозясь порвать бумагу.

В Соне чуть ли не с самых пеленок разглядели миллион самых разнообразных талантов, во мне же до сих пор не могли отыскать ни одного и даже не были способны признаться самим себе, что попросту не искали.

Я окунула кисточку в банку с краской, вытащила, медленно, в раздумье, поднесла к холсту и сделала первый мазок, а после склонила голову, внимательно наблюдая за тем, как необычайно яркая красная краска впитывается в девственно чистую поверхность.

Соня всегда была не только лучше меня, но и лучше всех остальных, и это казалось мне единственным утешением. Когда мне было лет десять, я ночь за ночью, рыдая в подушку, повторяла себе, что это не со мной что-то не так, это просто Сонька такая особенная, за ней никому не угнаться. Однако с каждым годом думать о подобном становилось все сложнее и сложнее.

Я нагнулась и принялась перебирать кисточки, валяющиеся у меня прямо под ногами. Мне нужно было найти первый номер, не такую толстую, как та, которую я держала сейчас, чтобы можно было детально прорисовать глаза, брови и тени.

С детства я увлекалась рисованием. Мое хобби прошло мимо всех домашних – ни мама, ни папа, ни даже покойная бабушка не придавали ему особого значения. Только однажды мне удалось усадить маму в кресло и заставить ее просмотреть один из моих альбомов. Родительница лениво переворачивала страницы одну за другой, не вглядываясь в нарисованные на них лица и лишь кивая каждому рисунку, будто бы приветствуя его. У меня не получилось выдавить из нее ни единого слова, даже «молодец», видимо, показалось для нее слишком сложным в произношении. В тот день я зареклась показывать родным свое творчество и навсегда закрылась от них за завесой обиды, враждебности и злости. Ну, может быть, не совсем. Какое-то время я все еще ждала, надеясь, что мать и отец внезапно воспылают ко мне нежным родительским чувством.

В двенадцать лет я обнаружила, что хобби незаметно для самой меня превратилось в любимое и серьезное увлечение, и на свой четырнадцатый день рождения решила сделать себе подарок – настоящий мольберт. Ради него мне пришлось четыре с половиной месяца каждый день после школы ходить в парк и собирать там оставленные бомжами бутылки из-под водки и, если очень повезет, оброненные незадачливыми прохожими мелкие купюры и монетки.

В том, чтобы просить о подарке родителей, я не видела смысла – рисование оставалось для мамы с папой чем-то запретным, тем, о чем не говорят. Если бы я втихаря смотрела порно на своем лэптопе, а не рисовала – реакция была бы похожей. Ты вроде как делаешь что-то нехорошее, но это «что-то» обуславливается возрастом, бушующими гормонами и, в конце концов, банальным интересом, словом, все знают, на что ты тратишь домашний интернет, когда никого нет дома, но признаваться в этом незачем, и все притворяются, делают вид, что все о'кей, закрывают глаза. Вы скажете, деньги вполне можно было украсть, и я действительно могла это сделать – у родителей или даже у сестры. Просто я не видела в этом смысла. Обман все равно бы вскрылся, как вскрылся бы и негласный договор.

Наши с Соней дни рождения шли практически друг за другом с разницей в несколько дней, и сестре в этом году исполнилось шестнадцать. Ей подарили айфон последней модели, планшет и целую гору одежды и косметики, что в общей сложности составило несколько зарплат обоих наших родителей. Мне подарили супер-дупер модные наушники, навороченный принтер («доченька, для учебы») и золотые сережки – недорогие, но, тем не менее, с вкраплениями то ли бриллианта, то ли сапфира – мама очень хотела, чтобы я проколола уши.

Кажется, я тогда толком их и не поблагодарила. Сонька визжала от восторга и обнимала поочередно отца и мать, а я просто стояла, тупо размышляя над тем, улыбаюсь ли я или мне просто так кажется, и если кажется, то надо срочно начать улыбаться. Все просто – родители не знали, что мне подарить, и решили откупиться от меня потраченными на ненужные мне вещи деньгами. Кроме рисования, меня почти ничего не интересовало.

Но разве можно добропорядочным родителям признаться, что их младшая дочь – скрытая нимфоманка?

Я аккуратно опустила кисточку в баночку с потемневшей от краски водой и отошла от мольберта на несколько шагов в сторону, чтобы как следует осмотреть работу. С холста на меня смотрела девушка с полузакрытыми глазами и огромной красной дырой вместо рта. Я любила рисовать женские портреты, а после примерять получившиеся лица на себя. За рисованием я тщательно продумывала образ каждой героини и историю ее увечья. Например, эта девушка отрезала себе губы и сломала зубы, ударом булыжника превратив их в мелкое крошево. Пока что был сделан только набросок, и вся сложная и, я бы сказала, ювелирная работа предстояла впереди, но у меня имелось достаточно богатое воображение, чтобы без труда мысленно добавить все недостающие детали. Я представляла, как в кончик высунутого языка несчастной впился особенно острый осколок, от которого к разбитым деснам тянулась ниточка слюны, перемешанная с кровью. Этот кусочек зуба казался мне маленькой жемчужинкой, и я хотела сделать так, чтобы на него было устремлено все внимание зрителя, и чтобы он стал центральной частью будущей картины. Над тем же, действительно ли она являлась несчастной, мне еще нужно было хорошенько подумать: в конце концов, ее поступок был абсолютно самостоятельным решением, она сама пошла на это, дабы почувствовать опьяняющий вкус боли, и я, представляя ее боль, ощущала легкий зуд в деснах, будто бы их щекотали перышком.

Никто в семье не видел моих последних картин. Они не захотели смотреть, а я не захотела навязываться. Помните метафору с порно? Те портреты, что видела моя мама, были абсолютно невинными и простыми, тогда я еще боялась рисовать что-то по-настоящему стоящее, стесняясь собственных ощущений и явно несоответствующих возрасту фантазий. Выколотые глаза, изрезанные в лохмотья щеки, сломанные носы и другие вещи стали появляться в моих работах значительно позже, когда я наконец осознала, что неспособна сотворить личность, только нарисовав лицо. Ранения же рассказывали длинную историю, которой слушатель станет внимать беспрекословно, потому что смерть заложена в нашем сознании, она выше всего остального, всех чувств, что бы там не говорили другие. В конце остается только смерть, и мы в конце остаемся наедине только со смертью.

Где-то вдалеке зазвонил телефон. Рука, сжимающая кисточку, от неожиданности дернулась, и я случайно провела под глазом безымянной пока что девушки черную линию.

- Черт! – вырвалось у меня. До крови закусив нижнюю губу, я раскатала рукав свитера на правой руке и, схватившись за край, принялась стирать им краску.

Я ненавидела, когда гибли портреты, и не жалела ничего, чтобы их сохранить, в особенности одежду, по большей части перешедшую мне по наследству от моей драгоценной сестры – видя пятна краски на купленных в дорогущих бутиках тряпках, мама поджимала губы и, ничего не спрашивая и ни в чем не упрекая («разве можно...»), вытаскивала из гардероба Сонины вещи, которые той уже были не нужны. Собственно, ну и пусть, я и не возникала.

Телефон не умолкал. Убедившись, что черная линия практически окончательно стерта, я аккуратно положила кисточку на край стола, стоящего возле мольберта, и бросилась в родительскую спальню, откуда исходил источник звука.

Мой старенький мобильник, накрытый сверху нежно-розовым лифчиком пуш-ап, валялся прямо посередине кровати. Я с разбегу плюхнулась на нее, отшвырнула бюстгальтер в сторону, легла на живот, наконец-таки приняла вызов и поднесла мобильный к уху.

- Алло, это Лена Болковская? – раздался в трубке противный тоненький голосок, заставивший мой желудок болезненно сжаться. Я снова мысленно чертыхнулась и, стиснув зубы, стукнула несколько раз по лежащей рядом подушке кулаком. Как я могла забыть? Скоро намечался праздник в школе и дискотека, в которой должен был принять участие весь наш класс, и на завтра была намечена первая репетиция. Наша класснуха попросила особо озабоченных разодрать в пух и прах всех, кто не явится, и главная активистка класса Вика Самойлова пообещала лично проследить за организацией мероприятия, а также, если придется, за ручку привести отлынивающих от участия в жизни школы лодырей. «Когда-то её выдвинули на общественную работу и с тех пор никак не могут задвинуть обратно», - кажется, так там говорится.1 За мной уже давно закрепилась слава прогульщицы не только всех внеклассных мероприятий, но и уроков в том числе, поэтому Самойлова решила взяться за меня первую еще вчерашним утром – я слышала, как она вещала о своих планах остальным любителям школьных праздников в столовке.

- Какая дрянь дала тебе мой телефон? – вместо приветствия вопросом на вопрос ответила я, мысленно представляя лицо Самойловой на одном из своих портретов.

- Болковская, как ты разговариваешь? – наигранно возмущенным голосом проговорила Вика. – Мне Тамара Валентиновна еще в начале года раздала номера телефонов всех учеников нашего класса, как только выбрала меня в качестве старосты. – Последнюю фразу Самойлова произнесла с нескрываемой гордостью и одновременным упреком, словно сам факт, что я нагрубила столь важной персоне, должен тут же меня устыдить.

«Не матерись и не хами ей, быстрее отвяжется», - мысленно посоветовала я самой себе, перевернулась на спину и уставилась в потолок.

- Я тебя внимательно слушаю, староста.

В трубке раздалось какое-то шуршание, полувздох и приглушенные смешки. Наверное, она звонила из школы. Наверняка сидит сейчас со своими подружками в актовом зале и зубрит тексты.

- Я сегодня после уроков посовещалась с Тамарой Валентиновной, мы учли твои пожелания и отвели тебе в спектакле самую маленькую роль. Ты станешь Снежинкой, помощницей Юли Котюнкиной, то есть Снегурочки. У Снежинки только две реплики в сценарии, и появляется она за все представление лишь однажды. Ты должна будешь найти какое-нибудь белое платье, ну, или сарафан, без разницы. Главное, чтоб белый.

«Да пошла ты», - подумала я, но сказала совсем другое:

- А что, если у меня вообще в гардеробе нет белых вещей? И денег тоже нет, я не богачка.

Самойлова снова вздохнула, и на том конце провода снова послышались смешки. Я представила, как Вика, кривляясь перед своей свитой, закатывает глаза на манер взрослых и надувает покрытые бесцветном блеском губы бантиком.

Я резко встала с постели, так, что даже закружилась голова.

- Это развитие событий мы тоже учли. Юля согласилась тебе помочь, так что сегодня ты должна будешь прийти к ней домой, чтобы вы вместе подобрали подходящее платье.

- К Котюнкиной? – от неожиданности я даже остановилась. Они там что, со своим спектаклем, совсем рехнулись, что ли?

- Да, к Котюнкиной, которая, между прочим, на свой страх и риск... - в трубке раздался очередной взрыв хохота, на сей раз уже такой громкий, что Вике, по-видимому, пришлось, прикрыв трубку ладонью, как следует шыкнуть на своих коллег по спектаклю, - ...на свой страх и риск согласилась тебе помочь.

Самойлова помолчала, а затем, подумав немного, для пущей убедительности скороговоркой добавила:

- Если ты не придешь, Тамара Валентиновна по русскому и литературе тебя не аттестует.

- Я приду, - сквозь зубы прорычала я. – Адрес скажи.

- Вот и отличненько, - тут же воскликнула Вика и даже хихикнула от удовольствия. Скорее всего, подмигнула своим подругам, мол, дело в шляпе, а те обрадованно затрясли головой. Самойлова назвала мне улицу и дом, к счастью, знакомый мне, неподалеку от школы, так что я хотя бы не буду таскаться по всему району в метель.

- К каким часам мне там быть?

- Да выходи хоть сейчас, - видимо, Вика побаивалась, что, если дать мне немного времени, я передумаю, и все ее труды пойдут насмарку. - Юля предупреждена, что ты придешь.

«Предупреждена». Как будто ожидает врага с пушкой наперевес.

- Хорошо, - ответила я и нажала на кнопку отбоя прежде, чем Вика успела что-то сказать. Хватит с меня ее трепа.

Я кинула мобильник обратно на родительскую кровать и пошла к себе, на ходу медленно развязывая тесемки халата. На самом деле, что бы там эти курицы себе не понапридумывали, согласилась на их уговоры я уж точно не ради их самих.

Этим вечером Соня должна была притащить с собой в гости какого-то парня с курсов, в которого вот уже несколько недель была влюблена. Недавно у них произошло объяснение, или еще что-то в этом духе, и теперь сестра жаждала познакомить новую пассию со своей семьей. Родители были в восторге, и на вечер намечался праздничный ужин, где меня, разумеется, особо никто и не ждал. Сначала я хотела запереться в своей комнате и весь вечер рисовать, но Самойлова со своим платьем оказалась так кстати, что грех было не воспользоваться таким заманчивым предложением. Теперь я могла совершенно законно, без вранья, позвонить родителям и сказать, что мне нужно будет уйти, это срочно и связано со школьным спектаклем. Если возникнет необходимость, я им и телефоны класснухи и Самойловой дам, чтобы знали, что я действительно ушла к однокласснице, а не за гаражи, бухать и нюхать всякую гадость.

Халат упал к моим ногам, и я осталась абсолютно голой. Подошла к незаконченному портрету, на котором краска уже начала подсыхать, и любовно провела кончиками пальцев по нарисованной щеке.

- Прости, - прошептала я девушке, - не подумай, что я тебя бросаю. Я обязательно вернусь и закончу тебя, как только разделаюсь со всеми этими делами.

Девушка ответила мне немым укором. Тяжело вздохнув, я взяла с кресла тонкую шелковистую ткань, найденную мною в родительском шкафу еще несколько лет назад (мама в молодости занималась шитьем, и с тех пор у нее осталось множество самых разных отрезов тканей), и аккуратно набросила ее на мольберт, пряча рисунок, а заодно и прячась сама от полуприкрытых, но заметно потемневших глаз.

Портреты не любили, когда я их бросала.

Одежда была разбросана по всей квартире, так что на то, чтобы полностью одеться, у меня ушло добрых десять минут. Лифчик находился в родительской спальне, колготки висели на телевизоре в гостиной, джинсы валялись под кроватью, а свитер после сравнительно недолгих, но упорных поисков обнаружился в ванной комнате на бортике самой ванны.

Наконец, полностью одевшись и проведя несколько раз расческой по взлохмаченным волосам, я вышла из дому и, чтобы не нарушить покой оставшихся там призраков и портретов, аккуратно, стараясь не шуметь, закрыла за собой дверь.

[1] - цитата из к/ф "Служебный роман", реж. Эльдар Рязанов