Часть 9
Мы боимся не того, что нас не поймут. Мы боимся того, что нас поймут слишком хорошо.
Pov Олег
Прошла неделя. Азалия приходила каждый день, говорила про погоду, про книги, про то, как листья в саду меняют прозрачность света. Всё было просто. Очень просто. И в этой простоте было что-то наказующее для меня: простое значит уязвимое.
— Ты что, устроилась моим психотерапевтом?,-бросил я, когда она молча накрывала на стол. Она не остановилась, дотянулась до чайника и, не убирая взгляда с плиты, ответила:
— Ждала, пока ты заговоришь об этом.
— Ждала?,-повторил я и в голосе моём дрогнула нотка, от которой мне самому стало неловко. Как будто сказал слово, которого боюсь. Как будто боялся, что она ответит «да, хочу заменить психотерапевта». Ведь это бы означало, что она рядом из-за жалости. Азалия, не отводя глаз, поставила кружку передо мной аккуратно, по центру, чтобы ничего не шевелилось.
— Если что-то беспокоит, просто спроси. Я честно отвечу. И нет, я не хочу быть твоим психотерапевтом. Хочешь, я отступлю и перестану пытаться быть другом?
В моих глазах промелькнул страх: мимолётный. Но она успела заметить это и села напротив, положив ладонь на край стола так, чтобы я видел её пальцы, их тепло.
— Вот почему я продолжаю быть здесь,-сказала она тихо,-Я прямо говорю, что хочу быть твоим другом, а ты показываешь это действиями.
— Не понял,-честно признался я.
— Ты слушаешь меня внимательно,-объяснила она,-и отвечаешь на мои глупые вопросы о растениях, о погоде. В первый день ты был готов уволить меня за задержку в две минуты. А теперь ставишь приборы так, будто ждёшь, что я останусь.
Я почувствовал, как что-то внутри меня дернулось: что-то, что привыкало видеть в каждой детали угрозу. Это было пугающе, но не из-за неё, а из-за того, что кто-то заметил, что я меняюсь.
— Но это...,-попытался я, и слова лезли туго,-Я не привык к этим жестам. Мне кажется, я должен отстраняться. Чтобы никто снова не пострадал из-за меня.
Она наклонила голову, улыбка была мягкая, но в ней не было жалости,только ровное понимание.
— А кто сказал, что держаться в одиночестве это-спасение?,-спросила она,-Иногда одиночество только усугубляет боль. Ты думаешь, что ты защищаешь других, закрываясь. Но на деле ты бросаешь их в неизвестность, где они переживают и страдают сами.
Я молчал. Слова ложились как тяжёлые вещи на полку: красиво, но я не знал, на какую полку их ставить.
— Если мы-друзья,-продолжила она,-то правила ставим мы вдвоём. Ты не обязан рассказывать всю боль и переживания. Ты не обязан открывать каждую рану. Но и прятать её навсегда не выход. Дружба это не аудит, где проверяют тебя на уязвимость. Это выбор приходить, даже если страшно.
Я посмотрел на её запястье. Мелочь, но я вспомнил тот вечер, когда она приносила воду, и как она тогда дрожала, но не ушла. В груди защемило. Она осталась, пусть и в тот вечер была с демоном один на один.. Я промолчал. Но казалось, что в этом молчании скрывались и «спасибо» и «давай попробуем подружиться».
Я сидел в библиотеке, не включая свет. Вечер в доме всегда был тяжелее утра. День как будто держал меня на поверхности, а ночь тянула вниз. В руках книга, которую я не читал, страницы мелькали пустыми. Тихий стук в дверь. Я даже не успел сказать «входи». Мэри сама открыла и зашла. Она редко спрашивала разрешение, и в этом было что-то раздражающе правильное: она входила в мою тишину, когда тишина становилась опасной.
— Опять темно,-заметила она, включив свет,-Сколько раз говорила, глаза себе посадишь.
— А я думал, ты-ведьма, а не мать,-буркнул я, но голос был глухой.
Она села напротив, скрестила ноги, посмотрела прямо. В её взгляде не было давления, только внимание. Приготовил и протянул ей её любимый горячий шоколад.
— Хочешь молчать? Или всё-таки скажешь?
Я снова взял книгу, но пальцы слишком сильно сжали переплёт, и в этом сжатии была вся моя злость на себя.
— Мне кажется... я слишком давлю на Сашу. Он...делает себе больно из-за меня, стоит рядом, вытаскивает каждый раз. А я только обуза. Иногда мне кажется, что я его ломаю. Что он устал, но боится сказать.
Мэри слушала молча, но в её молчании не было пустоты, только место для моих слов.
— И ещё...,- я запнулся. Не хотел говорить. Но слова прорвались,-Азалия.. Она приходит каждый день. Говорит ерунду про погоду, про книги. Это будто... слишком просто. Я не понимаю, зачем ей всё это. Говорит, что хочет быть другом. Я боюсь. Потому что если позволю... а потом потеряю?..
Я сжал виски ладонями, шёпот внутри не замолкал: «Никто не остаётся. Никто не любит. Все предают».
Мэри осторожно придвинула ко мне чашку с травами, которые принесла. Запах горький, тёплый.
— Ты знаешь,- сказала она мягко,-иногда мы сами решаем за других, что они выдержат, а что нет. Думаем, что «нагружаем». Но Саша рядом не потому, что обязан. Он рядом, потому что выбирает. Каждый день. Это-его выбор, а не твоя вина.
Я опустил взгляд.
— А если с ней?.. С Азалией. Я позволю ей войти, а потом? Она поймёт, что я-чудовище. Что я опасен. И уйдёт.
Мэри села поближе.
— Ты боишься не её ухода, Олег. Ты боишься того, что тебе станет важно, что она останется. И что в этот момент тебе будет что терять.
Я замер. Слова ударили в самое сердце.
— Но,-продолжила она,- я слышу в твоём голосе не только страх. Я слышу, что ты уже хочешь. Иначе ты не говорил бы об этом. Ты хочешь дружить. Просто боишься признать.
Я молчал. Долго. Смотрел на кружку, на тень от лампы, на свои ладони. Внутри всё спорило: демон шипел «Не смей. Она-враг», но под этим я впервые услышал свой тихий голос. Мой собственный: «Хочу».
— Наверное... да,-выдохнул я, едва слышно,-Я хочу дружить.
Мэри улыбнулась чуть шире, чем обычно.
— Вот и всё. С этого и начинается. Не с правил, не с клятв. С признания самому себе.
Я сжал пальцами край стола, будто боялся упасть, и впервые за долгое время позволил себе это слово.
Хочу.