1.23
- Артем, еще сто пятьдесят "Hennessy" и лимончик не забудь, - Дмитрий заказывал выпивку, сидя за стойкой бара, уже в пятый раз.
Его знакомый бармен, до этого дня ни разу не видевший, чтобы Дмитрий потреблял спиртное в таких количествах, наклонился к нему и спросил:
- Дим, что случилось? Может не стоит пить-то больше? Ведь это плохая панацея.
- Не, дружище, нормально все. А ты наливай, наливай, а то уйду, - скривился в вымученной ухмылке захмелевший Дмитрий.
- Ну, хозяин - барин... - пожал плечами бармен, наполняя бокал коньяком. - Только потом не говори, что я не пытался тебя остановить.
Дмитрий ничего не ответил. Он уже потерял интерес к собеседнику, заметив, что в бар зашла красивая, накрашенная и элегантная дама. Точнее таковой она казалась ему по причине длившегося, с тех пор как погибла Вероника, трехдневного запоя. Он не мог простить себе того, что солгал ей про Романа и был уверен: именно эта его ложь и стала причиной самоубийства любимой. Он глушил свою боль, свой мозг, который не давал ему покоя, свою память. Он пытался залить горе алкоголем, но не мог. Залиться до верху-то у него получалось, а вот горе никак не хотело тонуть, терзая душу и выворачивая внутренности наизнанку. Сначала он пил дома, пил много и до тех пор, пока ему не переставали продавать спиртное в районном магазине, по причине полнейшей невменяемости. Затем он пошел по барам, такой же полностью пьяный внешне, но такой же трезвый внутри. Его мысли никуда не хотели уходить, они терзали Дмитрия и, он, проклиная себя за это, действительно периодами желал Роману смерти, чтобы хоть как-то оправдать свои слова, сказанные Веронике. Конечно, оправдываться было не перед кем, а для себя эти отговорки не подходили, но он почему-то все больше и больше злился на Романа. Злился по неизвестной причине. Наверно, это была лишь проекция ненависти к самому себе. На похороны Вероники он так и не заставил себя пойти, как ни собирался с мыслями и с силами. Телефон Романа не отвечал, который уже день. Ему, по всей видимости, даже не сообщили о произошедшей трагедии. Но Дмитрий уже практически был уверен, что друг действительно мертв. Слишком долго тот не давал о себе знать, к тому же по центральным каналам уже не раз заявляли, что все выжившие после событий в Таганроге эвакуированы. Остальные пали жертвой неизвестной пока инфекции, унесшей не одну тысячу жизней. Город же полностью оцеплен и закрыт, во избежание распространения заболевания. Незараженных гражданских в нем, по информации СМИ, не осталось. Дмитрий, ведь, и когда говорил Веронике про смерть Романа, врал лишь отчасти. Он действительно думал, что это произошло, но, конечно, до конца уверен не был. Это и не давало ему покоя. Мысленно он уже простился со своим другом и в то же время несмело надеялся, что Роман жив.
Дмитрий продолжал смотреть на вошедшую даму, которую его пьяные глаза идентифицировали, как соблазнительную. На самом деле, соблазнительного, по крайней мере для такого мужчины как Дмитрий, будь он в адекватном состоянии, в ней было мало. Она представляла собой обычную сорокалетнюю завсегдатайку баров, ошивавшуюся в питейных заведениях города в надежде на угощение из пары бокалов спиртного от завсегдатаев противоположного пола. Ну, а дальше, как пойдет, смотря насколько щедр окажется кавалер. Чаще всего следовали продолжения банкетов на квартирах подвыпивших мужчин или в гостиничных номерах. В общем, если бы не запой, Дмитрий в жизни бы даже глаз не скосил в ее сторону. Сейчас же, своим пьяным взглядом с его искривленным восприятием, мужчина находил ее "вполне ничего". Когда женщина подошла к барной стойке, Дмитрий, похабно улыбаясь, отодвинул ногой стул, перегородив ей дорогу, и небрежно бросил:
- Садись, красотка! Дядя угостит тебя волшебной амброзией!
Женщина картинно отказалась поначалу, но вспыхнувшие в момент глаза, выдавали ее прожженную насквозь сущность. Потом она несла какую-то чушь, он не слушал ее, а думал о своем, тоже нес всякий пьяный бред, они хохотали на весь бар, отпуская сальные шутки и все время пили, пили и пили. Потом он вызвал такси, но к себе везти ее не захотел, так как вспомнил, что на кровати разложены их с Романом и Никой фотографии, над которыми он плакал, накачиваясь спиртным. Звать домой какую-то пьяную шваль, чтобы она ненароком увидела счастливые моменты их ушедшей навсегда жизни, он посчитал кощунством. И они поехали к ней, по пути упросив продавщицу круглосуточного продовольственного магазинчика продать бутылку коньяка. Добирались довольно долго. Новая знакомая Дмитрия жила в старом городе, считавшемся в свое время «сто первым километром», там оседали вышедшие тюремщики. Большинство зданий пустовали, смотря исподлобья на случайно забредшего гостя пустыми глазницами своих разбитых окон. Многих жителей местные власти давно пересилили из ветхих построек в какие-то менее ветхие в городской черте, но кое-где еще оставались признаки жизни, которые Дмитрий определил по развешанным на веревках сохнущим вещам и свету, горевшему в двух-трех окнах. Спутница его, мужчина так и не удосужился запомнить как ее зовут, то ли Эльвира, то ли Тамара, и плевать ему было с высокой горы на это, в конце концов, он не собирался когда-либо встречаться с ней вновь, да и номер сохранять в записную книжку мобильника тоже не собирался, квартировала в двухэтажной, барачного типа постройке, возведенной, скорее всего, еще пленными немцами в сороковых годах прошлого века. Полы в подъезде оказались деревянными и жутко скрипучими. Дверь была закрыта на замок, который подвыпившая дама очень долго не могла одолеть, и Дмитрию пришлось помогать ей. Когда они оказались внутри, мужчина долго не мог понять, зачем вообще стоило запирать такую халупу. Красть там было абсолютно нечего, не было даже телевизора. Из мебели – только пара кресел, древний журнальный столик и такой же диван, повидавший не мало ухажеров на своем длинном веку. В помещении стоял затхлый неприятный запах. Дмитрий прошел, не разуваясь, к окну и открыл его, чтобы немного проветрить. На самом деле, ему было абсолютно плевать на все в тот момент: на убогий антураж, на убогую спутницу, на тараканов, которые разбежались по углам, стоило госпоже включить свет.
Он велел женщине принести быстренько нож. Когда она неровной походкой вернулась из кухни, накромсал толстыми дольками лимон, налил по половине пластикового стаканчика коньяка себе и ей. Затем они залпом выпили; голова Дмитрия окончательно одурманилась. Он плохо понимал, что происходит. Они целовались. Он, по инерции, без особого вдохновения, трогал ее за все интимные места. Дальше они разделись, Дмитрий немного поморщился от вида ее сильно потрепанного неухоженного тела, но оказавшись под, не первой свежести, в пятнах одеялом, они целовались вновь. Совокупление длилось недолго, особой страстью наполнено не было. Просто монотонные движения вверх-вниз, затем смена поз и то же самое. Дмитрий и не ждал чего-то иного, ему нужно было это просто, чтобы хоть ненадолго забыться, отогнать от себя мысли о Веронике, мысли о Романе, которые рвали его душу на куски и съедали ее. После того, как вымученные стоны и крики любовников утихли, женщина сразу отвернулась на другой бок и начала громко раздражающе храпеть. Дмитрий же долго не мог уснуть, он встал, налил себе еще конька, выпил, занюхав лимоном. Он хотел было поехать домой, но вспомнил, что таксисты в этот район по ночам ездить на вызовы отказываются после того, как одного из водителей здесь не столь давно убили из-за нескольких тысяч, заработанных за смену. Дмитрий прилег на кровать. Его мутило и тошнило, перед глазами все плыло. Он проворочался примерно час прежде, чем смог уснуть. Ему виделось, как он заходит в больничную палату, а на окне стоит Вероника. Она махала ему рукой, а ноги ее отрывались от подоконника. Он бежал к окну в надежде схватить ее за руку и затащить в палату, но совсем чуть-чуть не успевал. Ника летела вниз, ее удаляющиеся глаза не выражали ничего, кроме тоски. Все происходило, будто в замедленной съемке и он чувствовал, что может прибежать вниз быстрее нее и поймать девушку на руки. Он выбегал из палаты и устремлялся к лифту, нажимал на кнопку, но лифт не ехал. Дмитрий бежал к черному ходу, но не мог найти его. Коридор становился длиннее, а ноги мужчины тяжелели и увязали в бетоне. Он, все же, добирался до лестницы, но ступени были бесконечными. Парень бежал по ним - пролет за пролетом, этаж за этажом, поднимал глаза и всегда видел цифру «7», она сменялась надписью «предатель» и он оказывался на улице. Вероника лежала на асфальте, череп ее был расколот. Дмитрий подбегал к ней, падал на колени, тряс мертвое тело и просил простить его, просил не прыгать, вернуться к нему. Внезапно девушка поднимала на него свои огромные печальные глаза и спрашивала:
- Зачем ты обманул меня, Дима? Ведь, Ромы тут нет!
Дмитрий пытался ответить, что он не виноват, но на месте Вероники вдруг появлялся Роман. Он смотрел на друга с порицанием, произнося, лишь одно слово, которое эхом отражалось в голове Дмитрия, разрывая ее изнутри:
- Предатель! - говорил Роман и смотрел. Смотрел так, как только он умел смотреть. Дмитрий даже не пытался оправдываться, а стоял как побитая собака, не в силах пошевелиться. Затем Роман становился маленьким и зачем-то заползал Дмитрию в ухо, наверно за тем, чтобы на век поселиться в его голове и не давать забыть совершенной подлости. Он лез в ушную раковину. Сначала Дмитрию было щекотно, затем стало больно, и он проснулся, ощущая боль изо сна теперь и наяву. Он поковырял в ухе мизинцем и, перевернувшись на другой бок, попытался уснуть вновь, в надежде наконец-то увидеть какой-либо другой сон. В тот момент, когда он отключился, таракан, пробравшийся внутрь сонного врага, уже проник в его мозг.