Звезды на моем потолке

Я пристегиваю ремень безопасности трясущимися руками, чувствуя, как самолет утробно гудит, готовясь к взлету. Эхо этого гула отдается во мне, сливается с грохотом пульса в ушах, отчего волнение только нарастает, пересушивая горло. Мысли путаются, наскакивая одна на другую, не давая сосредоточиться. Боже, что я делаю? Куда несусь сломя голову, наплевав на все и всех? Но точки возврата уже нет, остается только вжаться в кресло и постараться дышать ровно, успокаивая скачущее сердце.

Ева сидит рядом - собранная, сосредоточенная, излучая уверенность. Она поворачивается ко мне, встречаясь взглядом, и в ее зеленых глазах я вижу понимание напополам с затаенной горечью. Будто она сама когда-то совершала такой же безумный прыжок в неизвестность и знает, каково это - лететь навстречу своим страхам, навстречу тому, от чего бежала.

— Расскажи, — вдруг прошу я, удивляя саму себя этим порывом. — Расскажи о нем. О вас. Какими вы были.

Она надолго замолкает, погружаясь в воспоминания, словно собираясь с мыслями или подбирая правильные слова. Когда Ева наконец начинает говорить, ее голос звучит тихо, с едва уловимой ностальгической ноткой:

— Макс всегда был непростым. Не по годам серьезным, вдумчивым. С этим своим умением смотреть в самую суть, в самое сердце. Даже в детстве у него был такой пронзительный взгляд, словно насквозь прожигал, пробирался под кожу.

Ее голос слегка дрожит, и в нем я слышу вязкую смесь нежности и затаенной боли. Затаив дыхание, я слушаю, ловя каждое слово, цепляясь за него, как за соломинку.

— Мы с ним словно из разных миров были, — продолжает Ева, погружаясь в воспоминания. — Я - простая, приземленная. А он - не от мира сего. Вечно в своих мыслях, в каких-то далеких сферах витал. Рано начал читать запоем, будто искал в книгах ответы на свои бесконечные вопросы.

Смотрю на Еву, боясь лишний раз вздохнуть, чтобы не спугнуть момент откровения. Каждое ее слово - словно мазок на холсте, лепит образ Макса, обрисовывая грани личности, которых я никогда не знала. Ранимого, погруженного в себя мальчика с тяжелым, пронизывающим взглядом зеленых глаз.

— Но чувствительный был, ох какой чувствительный, — голос Евы теплеет, когда она продолжает рассказ. — Обидишь ненароком - уйдет в себя, спрячется в раковину. Неделями потом не докричишься, не достучишься. Только в глазах - такая пронзительная, острая боль. Стоит, молчит, а внутри все горит, полыхает.

У меня перехватывает горло от узнавания.Эта его отстраненность, умение уходить в себя, прятаться от всего мира за невидимыми стенами, отгораживаться, не подпуская никого.

— Мать его не всегда понимала, — роняет Ева с горечью, и уголки ее губ печально опускаются. — Считала странным, себе на уме. А отцу вообще не было дела, его мало интересовал внутренний мир сына. Вот Макс и привык - один, сам по себе. Варился в собственном соку, ни с кем не делясь.

Сердце сжимается от щемящей жалости и острого, почти физического желания защитить его, обнять, спрятать от всего мира, от боли непонимания. Уберечь, укрыть собой.

— В юности совсем сорвался, — тихо продолжает Ева. — Связался с дурной компанией. Гулянки, драки, вечные проблемы с полицией. Мать рыдала, отец орал. Да только разве его удержишь? Ни уговоры, ни угрозы - ничего не действовало. А потом Оливия появилась, — на лице Евы мелькает тень, а в голосе слышится странная обреченность пополам с виной. — На первом курсе сошлись, заискрило у них сразу. Казалось бы, совсем друг другу не подходят, а поди ж ты... Его дикий нрав да ее взрывной характер - будто катализатором друг для друга стали, завертелось тогда между ними по-страшному.

Судорожно сглатываю вязкую слюну, чувствуя, как в висках начинает пульсировать от напряжения. От одного упоминания Оливии внутри все холодеет, сжимается в комок, покрывается коркой льда.

— Жуткое было зрелище, если честно, — продолжает Ева, бездумно теребя подвеску на шее. — Словно два урагана столкнулись и смешались. То любовь, то ненависть. То ссорятся до крови, то не могут друг от друга оторваться. Измотали, извели друг друга вконец. Ну и дури много было, по клубам, тусовкам вечно таскались. Макс тогда совсем с катушек слетел от этих качелей...

Ева осекается, отводя взгляд, и на миг в салоне воцаряется густая, вязкая тишина.

— А потом в наркотики ударились, — тихо, почти шепотом произносит Ева, и от ее слов у меня все внутри переворачивается, сжимается в болезненный комок. — Макс первым подсел, и ее утянул за собой. В итоге только сильнее завязли, запутались в этом дерьме. Думала, не выберутся уже. Я его почти потеряла.

Я смотрю на Еву во все глаза, едва дыша, чувствуя, как сердце заходится в бешеном ритме. Господи, через что же им пришлось пройти? Через какой ад, через какие круги? Как они сумели выжить?

— Он завязал, слава богу, — продолжает Ева уже чуть увереннее. — Не знаю, как уж справился. Ходил на психотерапию, долго в себя приходил. Снова за книги засел, изолировался ото всех. Особенно от нее. Осознался будто бы, посмотрел на все с холодной головой.

Мы молчим, каждый думая о своем, о наболевшем. От услышанного голова идет кругом, мысли путаются.

— А потом ты появилась, — вдруг тихо произносит Ева, отвлекая меня от тяжелых мыслей. Она поворачивается ко мне, смотрит пристально, цепко, словно пытаясь увидеть насквозь. — Ворвалась в его жизнь, перевернула все с ног на голову. Он ведь почти сразу на тебя запал. Чуть ли ни с первого дня в университете улыбаться сразу начал. Я сначала и не поняла, думала, социализация так действует. А потом он рассказал.

У меня перехватывает дыхание. Неужели?

— Только ты пойми, — продолжает Ева с нажимом, пристально вглядываясь в мое лицо. — Ему страшно. Безумно. Боится, что снова сорвется, ошибется. Что сделает тебе больно, не сможет стать тем, кого ты заслуживаешь. Испугался собственных чувств, их силы. И тебя перепугал. Поэтому и психанул, решил, что без него тебе лучше будет. Да только куда уж там, вы теперь оба как неприкаянные.

Слушаю ее, и с каждым словом дышать становится все труднее. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот проломит ребра. Это поэтому он сбежал? Из-за страха увлечь меня за собой?

— Поэтому ты сейчас так ему нужна, — с жаром шепчет Ева, и в ее глазах плещется мольба пополам с надеждой. — Чтобы удержать. Направить. Помочь поверить, что он достоин любви. Настоящей, искренней. Такой, какую только ты способна ему дать.

Меня бросает то в жар, то в холод, а мысли путаются, наскакивают одна на другую. Я? Удержать его? Этот ураган? Да я сама едва справляюсь со своими страхами, со своими сомнениями!

— Понимаю, тебе страшно, — Ева сжимает мою руку, сцепляя наши пальцы, будто чувствуя мои колебания. — Это нормально. Но и от страха бежать нельзя. Иначе всю жизнь будешь сожалеть об упущенном шансе, корить себя за малодушие. Поверь, я знаю, о чем говорю.

Что-то в ее голосе - надтреснутое, уязвимое, болезненное - царапает меня, задевает за живое. Я вскидываю голову, вглядываясь в ее лицо, пытаясь поймать ее взгляд. Вот оно. Вот откуда эта всепоглощающая горечь в ее глазах, в ее интонациях. Значит, не я одна такая? Бегущая от своих чувств, от своей судьбы?

— Расскажи, — прошу тихо. — Пожалуйста.

Ева вздыхает, запуская пальцы в волосы. Взлохмачивает их неловким, нервным жестом. Заговаривает - сбивчиво, путано:

— Да что рассказывать? Влюбилась как кошка. Жить без него не могла. А он... Он словно вихрь был. Неудержимый, всепоглощающий. Закружил, завертел. Крышу снес напрочь.

Слушаю, боясь дышать. Каждое слово отдается внутри, отзывается в самых дальних тайниках души. Знакомо. Слишком знакомо.

— А потом испугалась. Глупая была, молодая. Подумала - куда мне с ним? Не потяну. Сожрет, и не подавится. И сбежала. Даже не попрощалась. Просто растворилась. Исчезла.

Голос ее становится все тише и тише. Под конец обрывается вовсе - будто задушенный всхлип. Безмолвный крик в пустоту.

— А он? — едва слышно спрашиваю я.

Ева криво усмехается. Смаргивает непрошеные слезы.

— А что он? Рвал и метал поначалу. Искал, грозился из-под земли достать. А потом... Выгорел. Сдался.

Каждое ее слово - как нож в самое сердце. Бьет наотмашь, без сожаления. И все же - помогает. Расставляет по местам. Заставляет понять - чего ради иду на это. Что поставлено на кон.

— И что потом? — спрашиваю, затаив дыхание в ожидании ее ответа.

— А что потом? — горько усмехается Ева. — Всю жизнь и маюсь. Одна-одинешенька. Только работа и пустая холодная квартира. И мысли, много мыслей о том, как могло бы быть. Если бы хватило смелости...

Ее голос становится все тише, под конец обрываясь совсем. Мы молчим, каждый думая о своем, о наболевшем, о том, как хрупко и зыбко бывает счастье. И как легко его упустить, разжав руки.

— Ты смелая, Алиса, — вдруг с жаром произносит Ева, прерывая тяжелое молчание. — Правильно делаешь, что летишь к нему, что готова бороться, не опускаешь руки. Не повторяй моих ошибок, не будь как я. Слышишь? Держись за него. Держись обеими руками.

Самолет заходит на посадку, когда за окном уже стемнело. Ева ведет меня через полупустой аэропорт к стоянке. Холодный ветер бросает в лицо горсти колючего снега. Рождество уже совсем близко - это чувствуется в самом воздухе. В разноцветных гирляндах на фасадах домов, в еловых венках на дверях, в особой, звенящей атмосфере ожидания чуда.

Мы садимся в машину и несемся по ночным улицам, прочь от города. Туда, где ждут ответы. Или новые вопросы. Мимо проносятся знакомые с детства улицы, и странное чувство охватывает меня. Будто я там, где должна быть. Будто сама судьба ведет меня, подталкивает в спину, шепчет на ухо - давай, не робей. Твое время пришло.

Поворот, еще один. Заснеженные деревья смыкаются над дорогой белой аркой. Фары выхватывают из темноты кованые ворота особняка. Ева тормозит у самых ворот и глушит мотор.

— Дальше ты сама, — говорит мягко и протягивает мне ключ. — Иди.

Я беру холодный кусочек металла, чувствуя, как бешено колотится сердце. Ева внезапно тянется и легонько целует меня в лоб. Почти материнским жестом. Потом кивает на прощание и отъезжает, оставляя меня одну перед воротами в неизвестность.