Глава 2. Красивый мальчик
Глава вторая
Красивый мальчик
Мы сидели на первом этаже, возле раздевалки, и болтали о всякой ерунде. Вернее, болтал Рома Краснов — новенький, а мы с Вовкой слушали, как замечательно он провёл лето с родителями где-то в горах. Его отец археолог, поэтому они переезжают с места на место и нигде не задерживаются дольше, чем на год. Рома пошутил, что если бы аттестаты выдавали после каждого переезда, то его коллекцией можно было бы обклеить целый дом. Вовка поправил очки и поинтересовался, каково это — не знать, где проснёшься завтра, а я, сжимая в руках книгу по биологии, которую достала по знакомству мать, смотрел на Вовку и думал, испытывает ли он сейчас то же, что я — зависть.
Рома был высоким и, полагаю, красивым. Мужчины не отмечают черты лица других мужчин, хотя они, как и женщины, сравнивают себя друг с другом, но по другим критериями: рост и сила, и по обоим параметрам я проигрывал Роме всухую, несмотря на то, что занимался спортом с детства. У него, в отличие от меня, была хорошо развита мускулатура, и я не понимал, как он достиг такого результата, просто ковыряясь в земле вместе с отцом. Зато я точно знал, что если Рома снимет рубашку, то в обморок попадают все девчонки, даже уборщица баба Нина не устоит на ногах, а если рубашку сниму я, то все слепые в округе вмиг прозреют и вновь ослепнут: их ослепит белизна моей кожи, а грохотом костей я проведу их всех через дорогу.
Вовка сложил руки на желейном животе и восхитился выдержкой нашего нового одноклассника, уточнив, что нескончаемые перемещения свели бы его с ума.
— Я как мох, — сказал Вова, — меня где посадили, я там и сижу.
Рома, улыбнувшись, кивнул. Внезапная тишина смутила его, и он, поднимаясь с пятки на носок, нависал надо мной, как сухое дерево, которое вот-вот сломается и рухнет. Он говорил без малого десять минут, и теперь, когда у Вовки закончились вопросы, Рома покачивался и растягивал губы в вежливой улыбке, делая вид, что не считает наше общество скучным.
— Куда думаете поступать? — наконец спросил он, не дождавшись ни продолжения, ни смены темы о его путешествиях по стране. — Я хочу попробовать в медицинский.
Мои губы дёрнулись, словно меня пробил паралич. На прошлом уроке биологии Рома не решил ни одной задачи по генетике, путал рецессивные и доминантные признаки белых и бурых кроликов и при этом думает стать врачом.
Я возмущался, но вслух своё возмущение не высказал.
— Тоже, — отозвался Вовка. — В хирургию хочу.
— Если не поступишь, — развеселился Рома, — можешь стать мясником. Какая разница, где резать мясо — в больнице или в магазине.
Я покосился на Вовку, но он и бровью не повёл, а Рома, поджав губы, уже не скрывал разочарования и пялился по сторонам в поисках знакомых людей, к которым можно было бы от нас слинять.
— Вон, — протянул Вовка, — твоя бежит.
Впопыхах я раскрыл книгу на случайной странице и так близко прижался к ней носом, что при должном упорстве размазал бы им чернила.
Рома обернулся.
И я знаю, что он там увидел.
Он увидел, как Она сбегает по ступенькам на высоченных каблуках, которые, в общем-то, запрещали носить в школе. Но для неё не существовало правил, ей прощали то, за что других давно бы выгнали, и всякий раз, видя, как Она надевает туфли, я вздыхал: она не берегла свои ноги, не понимала, к каким последствиям её любовь к каблукам приведёт в будущем, а меня Она не слушала.
— Привет!
Я прилип носом к напечатанным буквам и буркнул в ответ, заплевав страницу.
— Доброе утро, — кивнул Вовка.
— Спасибо ещё раз, что помог мне с радио, — Она обратилась к Роме, — не представляю, что бы я делала без тебя.
Я выглянул из-за учебника.
Рома выпрямился, выкатив вперёд широкую грудь.
— Никаких проблем! Когда мы жили в Астрахани, я часами ковырялся с ого-го какой техникой! Радио по сравнению с ней пустяк, дело на пару секунд. Обращайся, если оно вновь затарахтит. Я с радостью тебе помогу, — Она коснулась его плеча, сжала, и наверняка почувствовала железяки, именуемые у нормальных людей мышцами.
— Зайдёшь потом в актовый зал? Проверишь остальные?
— Конечно.
— Спасибо. Тогда до встречи?
— До встречи!
Я скрылся за книгой, когда Она, бросив на меня хмурый взгляд, побежала дальше по коридору, а Рома наклонился к нам и прошептал:
— Как её зовут? Я забыл.
— Лиля, — ответил Вовка.
— Лиля, — повторил Рома, — как цветок. А у вас с ней что, любовь? — он расплылся в хитрой улыбке.
Я захлопнул книгу.
— Нет!
— А почему Вова...
— Вова пошутил. Он любит пошутить. Я на собрание! Поболтаем после! — я схватил портфель и рванул к кабинету истории, пробираясь через толпу галдящей малышни.
Школьные собрания — отдельная пытка для учащихся, придуманная дьяволом: полчаса рассуждений о вечном и прекрасном, похвала активистов и взывания к совести хулиганов. Хвалили одних и тех же. Ругали, впрочем, тоже.
Опустив глаза, я влетел в кабинет.
Лиля перебирала бумажки, не обращая внимания на приходящих.
— Привет, — я сел рядом с ней.
— Виделись уже.
Я положил на парту толстенный учебник по алгебре и пару тетрадей: часть домашнего задания я делал на собраниях, не потому что не успевал дома, а потому что нужно было чем-то заткнуть эту дыру молчания. Я не знал, о чём говорить с Лилей. Нет, не так. Я знал, о чём говорить: у меня имелась куча разнообразных историй — от грустных до весёлых, и мешок вопросов, как у любознательного пятилетнего ребёнка, но также я знал, что Лиля не будет со мной говорить. Предел нашего разговора — две-три фразы, а один раз мы поздоровались и молчали все полчаса.
— Этот ваш новенький, Рома, — начала Лиля и я напрягся, — такой красивый. И так хорошо разбирается в технике.
— Он дурак, — выпалил я, — и учится на тройки. Он не поступит в медицинский, как хочет.
Лиля закатила глаза.
— Главное, что ты поступишь.
— Да, поступлю, — я оторвался от алгебры. — Выучусь, стану хорошим врачом. Буду много зарабатывать, чтобы моя жена и ребёнок ни в чём не нуждались.
Она не отреагировала на мои слова. В прошлый раз я имел неосторожность сравнить её с моей будущей женой, но она посмотрела на меня как на болвана: или не поняла намёка, или я ей противен. И, судя по её поведению, второй вариант ближе к истине.
Когда она тихо выругалась, я отвлёкся от примеров во второй раз.
Лиля резала бумагой пальцы. Постоянно. Резала и не обрабатывала рану. В лучшем случае она облизывала царапину, что, разумеется, было неэффективно и небезопасно, о чём я неоднократно упоминал.
— Нужно обработать, — сказал я, а голос дрожал. Я действительно переживал за её здоровье: нескончаемые порезы, каблуки, курение, будь оно не ладно. Она убивала себя добровольно, с хохотом, а ужас и паника охватывали меня. — Грязь попадёт, начнётся заражение крови...
Лиля откинулась на спинку стула:
— Какой же ты занудный! Занудный и душный, как город перед первым...
*
—...майским дождём! — девочки засмеялись. Лиля прикурила сигарету. — Не кури — будет рак лёгких. Не носи сумку на плече — сколиоз. Царапина — гангрена. Каблуки — варикоз. Вот вы знаете, что такое варикоз?
Света задумалась.
— Кажется, это что-то связанное с венами.
Они стояли за домом напротив школы, где Лиля курила после уроков, если утром успевала вытащить пару сигарет из отцовской пачки.
— Он переживает за тебя, — добавила Лена.
— Переживает он, как же, — Лиля выплюнула дым. — Вы видели новенького из их класса?
— Ах, новенький! — Света помахала рукой у лица, будто ей не хватало воздуха. — Красив как греческий бог! А ты что, Лилька, решила променять свою душную зануду на новенького?
— Нет. Сегодня я попробовала вывести его на ревность: сказала, что новенький красивый и у него «золотые руки», починил радио.
— А что с радио? — спросила Лена.
— Ой, да ничего с ним не случилось. Я просто вытащила провода.
— И что, и что? — захихикала Света. — Что сказал Смирнов? Приревновал?
— Нет. На собрании я слушала, что новенький дурак, а после он вместе с ним прискакал в актовый зал. Можно подумать, он что-то в этом понимает.
— А что там понимать, если ты всего лишь провода вытащила.
— А если бы оно в самом деле сломалось?
Света и Лена переглянулись.
— Ты дура, Лилька, — покачала головой Лена.
— Он избегает меня. Когда мы выходим из кабинета после собрания, он бежит как ошпаренный, словно ему стыдно идти рядом со мной. Видимо, боится, что кто-то заметит. Даже не здоровается, когда пересекаемся в коридоре.
— Так скажи ему, — ответила Света.
— Что сказать?
— Подойди к нему и скажи: Смирнов! Нет-нет-нет, — она обратилась к Лене, — в такой ответственный момент лучше по имени, — Света вновь повернулась к Лиле, — подойди и скажи: Никита! Ты знаешь, я такая дура! — Лена прыснула от смеха. — Я люблю тебя с восьмого класса! Я обожаю твои несмешные шутки и с восторгом наблюдаю, как ты решаешь задачки по алгебре! Так давай же будем любить друг друга, пока смерть не разлучит нас!
Лиля потушила сигарету.
— Лучше бы не говорила вам ничего, ей-богу.
— А что? Какая разница, кто признается первым — ты или он.
— Он не признается, он покрутит пальцем у виска.
Света положила руки на талию.
— Да откуда ты знаешь, как оно будет?
— Любил бы — давно бы признался, — прошептала Лиля.
— Да как тебе признаться? — хмыкнула Лена. — Ты всем своим видом говоришь, чтобы он к тебе на пушечный выстрел не подходил. Надо быть мягче, спокойнее.
— Хотя бы не закатывай глаза, когда он говорит с тобой.
— Точно-точно, — согласилась Лена. — А то закатит глаза, губы скривит, а потом удивляется, почему он избегает её.
— Зато потом, лет через пятнадцать, встретит его красивого, богатого, женатого и будет страдать: «Саша, ты помнишь наши встречи?» [1] — Света упала в руки Лены, но тут же поднялась и закричала. — Смирнов! Иди к нам, Смирнов! — старшеклассник, возвращающийся из школы, обернулся, вжал голову в плечи и прибавил шаг.
— Ты напугала его, — сказала Лиля.
— Почему я? Он от тебя бегает, а не от меня. Давай, Лилька, закатывай глаза.
Девочки засмеялись и направились к дому. Душный город готовился к первому майскому дождю.
[1] — романс «Саша»