Вязаное сердце

Второе

Привет, Катю-ю-юша!

Наверное, это будет самое короткое мое письмецо. Мне так-то лишь об одном надо рассказать. Теперь мы хоть на какое-то время разорвём эту вечную цепочку писем и сможем провести много времени вместе вживую!

Я еду в Альгор. На целый месяц. Увидимся там.

Целую,
твой Дима.

Шестое

Встретились. Увидели друг друга на улице и сразу бросились в объятия.

А вечером ходил к ней в гости... Играл на гитаре то, что собирался, а она читала свои новые стихи. Я продолжаю ими восхищаться: давно говорю ей, что они очень красивые и необычные. И, блин, это действительно так, хотя вот ее учитель литературы в школе так не считает.

— Она просто глупая, вот и все, — говорю я Кате, когда обсуждаем это. А она пожимает плечами и улыбается, говоря: «А может быть, ей просто виднее».

Двенадцатое

Сегодня мы с Катей много гуляли. В Альгоре теперь тепло, солнце светит так же жарко, как и у меня в городе; все вокруг зелёное, а потому ужасно непривычное — сколько я ни приезжаю сюда летом, а все равно каждый раз удивляюсь, как вечно белый Альгор покрывается всей этой ярчайшей зеленью.

Совсем недалеко от избушки, принадлежащей Катиной семье, есть лес, который длинной полосой тянется по всей линии горизонта и огибает посёлок. На него открывается очень красивый вид. Туда мы и пошли, к речке прямо на опушке — это та, куда ее папа за водой ездит.

Это наше любимое место. В лесу, у воды, всегда спокойно и хорошо. Только из посёлка время от времени какие-нибудь крики доносятся.

Мы уселись на траве на берегу речки, друг напротив друга. 

— Катя, а какая у тебя мечта? — спросил я, немного помолчав.

Она посерьезнела, посмотрела куда-то на небо и задумалась. Секунд десять она просто молчала, а потом посмотрела на меня и сказала тихо, но твёрдо:

— У меня есть кое-что на уме, но я не думаю, что это можно назвать мечтой. Это уже не сбудется.

— Все равно скажи!

— Я бы хотела жить не здесь, не в Альгоре. И родиться не здесь, а там, где-нибудь, где ты живешь. В тех краях.

— Почему, Катя? Здесь же так хорошо.

— Ну-у... Лишь с одной стороны. В детстве мне правда очень нравилось, а сейчас... Мне становится скучно, и я не вижу здесь своего будущего. И тем более оно мне не представляется счастливым. Взгляни на этот быт. На эти дома. На жизнь здесь. Все в упадке, все движется в никуда. Что мне тут делать? Рукавички вязать?

— Ладно... Кажется, я понимаю, о чем ты.

— А твоя, Дима? Твоя мечта?

— На самом деле, она проста. Много кто желает того же. Я хочу, чтобы в недалёком будущем я состоялся в своей профессии и чтобы у меня была любимая мной семья. Жена, дети.

— Ты так говоришь про это, словно я с этим никак не связана.

— Нет, ты что, Катя. Никого, кроме тебя, я рядом с собой не вижу, ты же знаешь.

— Знаю.

— Ну, а что тогда? — спросил я, усмехнувшись. — Кать... — она почему-то не отозвалась. — Катя! А какой твой самый большой страх?

— Потерять близкого человека, — сказала она сразу же. — Ты знаешь, для меня правда нет ничего страшнее...

— У меня то же самое. Слушай, и ещё, давно хотел спросить...

— Допрос прямо какой-то устроил! — сказала Катя возмущенно.

— Да нет, я просто так. Мы ведь ещё много чего друг о друге не знаем...

— Неплохая задумка.

— Что тебе не нравится в себе, в своем характере?

— Я очень сильно привязываюсь к людям. Это не плохое качество, но... Когда мне кого-то не хватает, то очень на душе нехорошо. Больно, тоскливо.

— А я не люблю в себе свою непостоянность. Я вечно мечусь из крайности в крайность. То я расстроен, то уже радуюсь, то злюсь, то через пару минут уже полностью спокоен...

— Странно. Не замечала за тобой.

— Ну, не знаю.... А какие свои стороны ты, наоборот, считаешь сильными?

— Наверное, решительность. Если я что-то для себя решила, меня никто не остановит, я буду идти к этому. И иногда это, конечно, плохо. Переходит в упрямство и непонимание того, что я иду на глупость или что-то неправильное.

— Понятно... А я даже не знаю, что про себя сказать. Надо подумать получше, чтобы ответить.

— Зато я уже знаю. Ты очень ответственный и целеустремлённый, и мне это в тебе нравится. Ты отлично сдал экзамены, в итоге поступил туда, куда хотел... Смело идёшь к своей месте, сметаешь все препятствия на пути и умеешь найти время, чтобы отдохнуть от всего этого.

— Спасибо, Катя, — я легонько сжал ее ладонь, стал поглаживать ее пальцами. Мне в голову пришёл ещё один вопрос. — Как думаешь, как ты изменишься с годами? К примеру, через десять лет? Чем будешь заниматься, как изменится твой характер, какой видишь свою жизнь?

— Ты знаешь, трудный вопрос. Про характер вряд ли могу что-то сказать. Этого никто не может знать наверняка. Чем буду заниматься? Ну,  это ты знаешь...

— Ты знаешь, ты знаешь, — передразнил я. Она улыбнулась и щёлкнула меня по лбу.

— Все, не дразни! Я хочу преподавать в школе. Или в университете.

— Русский и литературу?

— Да, да. А ещё хочу с тобой быть. Вот такой мне и видится жизнь моя.

— Я тоже хочу, Катя, — я ненадолго замолчал, обдумывая, что и как сказать дальше. — Но ведь нам обоим уже по девятнадцать, а мне и вовсе скоро двадцать будет. Двадцать, Катя.

— И?

Я вздохнул.

— Катюш. Сейчас из-за учебы я сюда могу приехать только зимой или летом. А когда начну работать, то в Альгор ездить уже не смогу вовсе.

— Так я буду приезжать к тебе!

— О чем ты? Долго ещё ездить будем туда-сюда? Больше четырёх тысяч километров между Априкусом и Альгором. Просто вдумайся в это. И ближайший аэропорт и ж/д вокзал только в Гелу, — я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Если у нас действительно серьезные намерения, то нам нужно начинать жить вместе. Или хотя бы рядом друг с другом, недалеко. Или готовиться к этому... Вот о чем я хочу тебе сказать.

Катя потупила взгляд. Мне показалось по ее виду, будто об этом она задумывалась уже много раз.

Молчание длилось, наверное, целую минуту. Вздохи, размеренное дыхание, опять вздохи. Потом Катя вновь заговорила.

— Так давай я поеду вместе с тобой. Насовсем.

— Ты уверена, что хочешь этого? Это осознанное решение? Нужно же хорошо подумать...

Она улыбнулась и приложила палец к моим губам. Заглянула мне в глаза.
Снова повисло недолгое молчание, слышалось лишь журчание реки. 

— Что ж думать? Конечно, я этого хочу.

Катя мягко притянула меня к себе и поцеловала, прикрыв глазки. Я почувствовал себя счастливым. Возникло приятное, тёплое ощущение, что все в жизни устаканивается, постепенно встаёт на свои места... Но на тот момент я ещё не знал, как отреагируют родители Кати на наши планы.

А отреагировали они плохо.

Даже очень.

Они не хотели, чтобы Катя покидала родные места, объясняя это тем, что она не привыкнет к другому, теплому, климату, будет часто болеть и долго не проживет — тем более, она и так довольно слаба здоровьем.

Рано или поздно я тоже пришел к выводу, что Катин переезд в Априкус — не лучший исход. Да, любовь, отношения — все это дорого; но не дороже ли жизнь любимого человека? Говорят ведь: «Если любишь — отпусти». Я терпеть не могу эту фразу, но, кажется, в ней есть доля правды.

Все эти долгое обсуждения и размышления привели к тому, что Катя серьезно поссорилась с родными. На наших встречах с ней после этого она была очень грустна. Уголки губ постоянно опущены. Когда я пытался ее рассмешить или развеселить, она лишь слабо улыбалась в ответ. А если и правда смеялась и радовалась, то длилось это недолго, и уже скоро опять сменялось тем же выражением тоски на лице.

Чувствовалось, как давят на нее тяжелые, нехорошие мысли. Что-то зрело в голове у Кати, но я не мог понять, что.

Двадцать девятое 

В Альгоре к концу месяца резко испортилась погода и стали лить дожди. Все окрасилось в серые, темные тона, и настроение у меня стало соответствующим. В том числе из-за недавних событий.
Я понимал, к чему все это идет, и Катя понимала, и поэтому мы оба постепенно поникли. Да, дело шло к расставанию. Я много раз собирался обсудить с ней это, но никак не мог решиться.

Почему расставание? Потому что родители Кати были резко против переезда. Потому что они были действительно правы.
Они волновались за здоровье дочери, а я, будучи ослепленным любовью, совсем не подумал о том, что переезд может так сильно сказаться на ее здоровье и организме, и без того слабом. Катя ведь и вправду даже простудилась, когда приезжала ко мне в Априкус, хотя и быстро выздоровела. Однако я не придал этой болезни такого серьезного значения.
За день до моего запланированного отъезда из Альгора, когда дожди уже поутихли, я договорился встретиться с Катей. Мне захотелось провести с ней вечер и поговорить о наших отношениях. Подвести некий итог...

Мы тепло оделись, взяли с собой немного еды и коробку яблочного сока, и вместе пошли к сопке, с которой открывался прекрасный вид на весь поселок, лес и реку.
Взобрались туда, на пологой вершине расстелили плед и уселись. До заката оставался ещё час или полтора.

Здесь, наверху, было максимально тихо и свежо. Дул прохладный ветер. Медленно, словно нехотя, плелись по небу кучки облаков. Солнце светило неярко и недружелюбно.

Мы сидели и вслушивались в дыхание друг друга.

— Ты помнишь, Катя, — тихо начал я, — как часто мы сюда приходили смотреть закат?
Она молча положила голову мне на плечо. Я почувствовал чуть заметную дрожь и понял, что она изо всех сил пытается не заплакать. Я поменял позу и ладонями мягко повернул лицо Кати к моему и заглянул ей в глаза. В них застыли слезы.

— Ну не плачь, — попросил я.

— Как не плакать, — сказала Катя дрожащим голосом, — как не плакать, Дима?

Я обнял ее.

— Это нормально, что люди расстаются... И что мы расстаемся.

— Да чего ты меня успокоить пытаешься...

— Мы ведь делаем это не просто так — твои родители действительно правы насчёт переезда. Это горькая, неприятная правда, но тебе действительно нужно остаться здесь, Катюш.

— Ты так говоришь, словно тебя это расставание не очень-то и не волнует.

— Волнует. Очень волнует. Наверное, я просто ещё немного в шоке и стараюсь вести себя так, словно все нормально. Защитная реакция или типа того, не знаю.

— Дима?

— Что, Катя?

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

— Вот что нам с этим делать, скажи мне? Как мы можем расставаться, если любим друг друга? А если и расстанемся, то что будет дальше? А?!

Я тяжело вздохнул.

— Зачем ты задаешь мне такие вопросы? Ты ведь все это знаешь. Не заставляй меня описывать это все, мне и так ужасно тяжело и грустно.

— Вот видишь, тебе грустно. Мне грустно. Если мы расстанемся, нам обоим будет плохо.

— А если мы уедем жить в Априкус, будет плохо лишь тебе. А я не хочу смотреть, как мой любимый человек чахнет с каждым днём, Катя.

— Дима, но это же жестоко. Так взять и оставить меня. Как ты...

— Катя! Ну зачем ты меня мучаешь?! — сказал я громко, почти переходя в крик, и вскочил со своего места, а потом снова сел на плед и закрыл лицо руками.

— Прости, Дим. Я просто очень расстроена.

— И ты меня прости...

— Ты знаешь, Дима, а ведь мы через столько всего прошли вместе. Столько ссор, столько проблем в жизни, испытаний. И всегда мы могли поддержать друг друга, и это помогало. Несмотря на расстояния и все прочее.

— Да...

— Ой, а мне так нравилась наша переписка. Это очень необычно для нашего времени, особенно для тебя, ты-то привык телефоном пользоваться. Этими, как их... менеджерами.

— Мессенджерами, — поправил я со смехом. Катя махнула ладошкой, мол, «да ладно тебе», и улыбнулась.

Постепенно атмосфера стала заметно теплее и приятнее, грусть совсем исчезла, и мы на время словно перестали осознавать предстоящую разлуку. Весь вечер мы просидели на вершине сопки, вспоминая самое разное, вместе проводили закат и встретили ночь. 

А потом, не торопясь, взявшись за руки, вернулись в поселок, попрощались до завтрашнего дня и легли спать.

Но спал я в ту ночь плохо. Ворочался, думал о завтрашнем дне.

Стоило мне заснуть, как начали сниться кошмары. Когда я открывал глаза, просыпаясь, сердце громко стучало в груди, а глаза обманывали меня самого, видя в темноте то, чего там не было. Воплощая кошмары в смутные тени.

Я не помню, когда все-таки заснул.  

Тридцатое

Как когда-то я провожал Катю из Априкуса, она провожала меня сегодня из Гелу. На вокзале.

Солнце светило так тускло и неприветливо из-за облаков, что его словно и не было вовсе, и все в моих глазах было бледно-серым. А доисторический, потрепанный вид здания вокзала и сооружений на перроне только еще больше удручал.

Было по-нехорошему тихо. Людей совсем мало, буквально пара-тройка человек в метрах пяти от нас. Молодая пара и их маленькая девочка, которая почему-то начала плакать. Этот доносящийся до нас с легким эхом плач был единственном звуком на мертвом вокзале в эти тяжелые для нас минуты.

Очень долго мы стояли, молча обнявшись. А когда распознали ещё вдалеке чуть слышный гул приближающегося поезда, то сразу начали говорить, быстро и торопливо — так, словно этот самый поезд ехал прямо на нас.

— Дима, Дима, Дима... Я так не хочу, чтобы ты уезжал!

— Я тоже не хочу.

— Может, ты все-таки приедешь ещё? А? Ну, пожалуйста!

— Катя, мы же уже все решили. Мы расстаемся, — сказал я. Поднять непосильный груз и то было бы легче, чем взять и так спокойно произнести это, глядя ей, так любимой мной, прямо в глаза. В глаза, полные грусти и минутной надежды.
Поезд приближался, люди чуть поодаль засуетились.

— Спасибо тебе за все, — сказала Катя,  — это лучшие годы моей жизни. Благодаря тебе.

— Катюша... И тебе спасибо.

Поезд прибыл. Наше резкое волнение чуть поубавилось, и мы говорили ещё минут пять-шесть, пока я не осознал, что мы оба невольно растягиваем наш разговор. Тянем время, отдаляем момент разлуки. От осознания этого факта стало тяжело на душе и захотелось закончить с этим как можно скорее.

— Все... Я пойду, Катя.

Ее глаза заслезились почти мгновенно. В тот момент мне стало так жаль ее и самого себя. Так обидно из-за того, что нашу искреннюю любовь рушат не ссоры, не что-либо другое, а просто сложившиеся обстоятельства. Да и неправильно говорить, что они рушат любовь. Они рушат отношения. Это отношения, убитые обстоятельствами.

Но никто не утверждал, что они задавят собой и чувства. 

Плача, Катя прижалась к моей груди. Она обняла меня так крепко, что стало даже немного больно. Потом разжала свои объятия.

— Прощай, Дима. Хоть... — тут она затряслась, словно задыхаясь в своих слезах, — хоть мы и расстаемся... Я буду любить тебя вечно.

От этой фразы меня почему-то обдало дрожью. Я до сих пор помню: она сказала именно «вечно», не «всегда». Впрочем, в тот момент я не стал ничего спрашивать об этом.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Мне захотелось запомнить, запечатлеть в памяти ее взгляд. Смотря на Катю, я вспомнил, как смотрел в эти же глаза при нашей первой встрече. Тогда в них было счастливое спокойствие и скромность, затем все это сменилось огнем любви и нежности, пока не обратилось в то, что я сейчас видел перед собой — уставшие, полные слез глаза, от которых веяло холодом и бесконечным горем.

Я крепко поцеловал ее в последний раз, надолго прильнув своими губами к ее губам и призакрыв глаза.

— Прощай, Катя...

Когда поезд тронулся с места, она махала мне рукой на прощание, и я махал ей в ответ. Отдаляясь от ее знакомой до боли фигурки, я ещё успел увидеть, как она уходит, утирая рукавом слёзы.