В СЕРДЦЕ ТУМАНА (18+)

Я иду знакомыми коридорами. Дверь в комнату Беллы закрыта, ее нет. Значит не сегодня.

Ноги сами несут меня по маршруту, который за столько лет выучен наизусть. 

Свет гостинной освещает ее аккуратно. Не люстра, не яркие лампы — только несколько настенных светильников работают во благо полумрака. Мягкие золотистые пятна на стенах, длинные тени от мебели, тишина. И он. У окна. Стоит, прислонившись плечом к косяку, и смотрит куда-то в темноту сада. Освещение выхватывает его профиль — резкий, четкий, красивый той опасной красотой, от которой внутри всё сжимается. Охранник Кристиана. Тот, чьего имени я так и не знаю точно. Майкл. Марк. Что-то на М.

Я замираю на долю секунды, но тут же беру себя в руки. Опускаю глаза в пол, делаю вид, что не замечаю его. Просто иду мимо. Быстро, бесшумно, незаметно. Только бы не окликнул. Только бы не заговорил.

— Доброго вечера, мисс Пивли.

Голос спокойный. Ровный. Без насмешки, без угрозы. Просто констатация факта: я здесь, он меня видит, и приличия требуют хотя бы ответить.

Я останавливаюсь. Сердце колотится где-то в горле, но я заставляю себя повернуть голову и посмотреть на него. Он смотрит прямо на меня. В полумраке его глаза кажутся почти черными. Ни улыбки, ни напряжения. Просто смотрит. Ждет.

— Добрый вечер, — выдавливаю я. Голос звучит ровнее, чем я ожидала. Он кивает чуть заметно. И снова отводит взгляд в окно. Я стою секунду, не зная, можно ли уже идти. Но он молчит. Снова смотрит в сад, будто меня и не было. Я делаю шаг. И выхожу из гостиной, чувствуя спиной его взгляд. Или мне только кажется.

Я выскальзываю из особняка в ночь.

Если он здесь — тот охранник в гостиной — значит, и его наниматель где-то рядом. Кристиан. Причина моих кошмаров. Человек, от одного вида которого у меня подгибаются колени. Я словно страшась неожиданного нападения крадусь по знакомой тропинке. Каждый куст кажется подозрительным. Каждая тень — затаившимся зверем. Я вжимаю голову в плечи, ускоряю шаг, но не бегу — нельзя привлекать внимание. Наспех наброшенное пальто перед выходом согревает. Плохо, но хоть как-то. Осенняя ночь холодна, дыхание вырывается белыми облачками. Вот и домик. Свет в окнах не горит.

Это значит, что Сьюзен или спит, или вообще отсутствует. Может, ушла к подруге, может, задержалась в городе. В любом случае — я одна.

Я останавливаюсь у крыльца и сама не знаю, зачем оборачиваюсь.

Лес.

Тот самый, что начинается сразу за территорией домика. Тот, откуда я бежала той ночью. Тот, откуда он вышел. В темноте лес кажется огромным, живым, дышащим. Черные стволы, черные ветви, черная пустота между ними. Он манит. И будоражит. Каждой клеточкой тела я чувствую его притяжение — дикое, первобытное, опасное. Не хочу туда смотреть. Отворачиваюсь, вхожу в дом, захлопываю дверь. Щелчок замка отрезает меня от ночи, от леса, от всего.

Не хочу быть жертвой примитивных чувств. Не хочу бояться. Не хочу чувствовать то, что чувствую, когда думаю о нем.

Это просто лес. Просто ночь. Просто моя усталость. Я выдыхаю и иду в свою комнату.

Мне снится сон.

Я снова в его руках.

Тот самый лес — злачный, темный, дышащий. Луна пробивается сквозь ветви, рисуя на земле причудливые тени. Холодно. Сыро. И жарко одновременно.

Я снова зажата его крепким телом. Спиной чувствую твердость груди, животом — его руки, смыкающиеся на мне, как капкан. Дыхание у шеи — горячее, ритмичное.

Но теперь я не боюсь.

Странно. Я должна бояться. Должна дрожать, замирать, искать спасения. Но теперь, когда я знаю концовку, когда знаю, что этот сон — всего лишь сон, страх уходит.

Остается другое. Я чувствую азарт.

Он сжимает меня сильнее, и я не пытаюсь вырваться — я толкаюсь назад, вжимаюсь в него, чувствуя, как его тело отвечает напряжением. Мы словно сражаемся за место первенства. Кто кого.

Он разворачивает меня резко, рывком. Теперь мы лицом к лицу. В темноте его глаза горят — два хищных огня.

— Мышка, — шепчет он. — Опять пришла?

Я не отвечаю. Вместо ответа тянусь к его губам. Поцелуй — жесткий, требовательный, без нежности. Мы кусаем друг друга. Я — его губу, до вкуса крови. Он — мою, до боли, до стона, который я не могу сдержать. Его руки сжимают мою плоть. Там, где пальцы впиваются в кожу, останутся синяки. Больно. Хорошо. Я царапаю его спину, тяну волосы, кусаю снова. Он рычит — тихо, гортанно, довольно.

— Дерзкая, — выдыхает он мне в рот. — Вкусная.

Я просыпаюсь. Сердце колотится где-то в горле. Дыхание сбито. Тело горит. В комнате темно. Тихо. Только за окном ветер шуршит листвой. Я провожу рукой по губам — они горят, будто и правда только что целовались. Боже. Я закрываю глаза и пытаюсь унять дрожь. Это просто сон. Просто сон. Но тело помнит.

Очередное утро. Очередной рабочий день.

Я открываю глаза и несколько секунд просто лежу, глядя в потолок. Сон всё еще липнет к сознанию — его руки, его губы, его рык. Но я отгоняю эти картинки прочь. Это просто сон. Фантазия уставшего мозга.

В доме тихо. Сьюзи спит — сегодня она позже начнет работу. И правильно. Столько дней отработать за двоих — это сложно. Пусть отдыхает.

Я быстро перекусываю своей любимой кашей, заправляю постель, привожу себя в порядок перед маленьким зеркалом в прихожей. Сегодня я решаю не трогать свои волнистые волосы — пусть лежат свободно, ниспадают на плечи. Но форма остается неизменной. Темная юбка, белесый фартук, аккуратный узел сзади — хотя сегодня без узла.

Пальто. Любимый шарф, мягкий, длинный, цвета осенней листвы. Я кутаюсь в них и выхожу в туманное утро.

Воздух влажный, тяжелый. Туман стелется по земле, окутывает деревья, прячет дали. Красиво. Зябко.

Я спешу.

У Беллы сегодня гости — какие-то девочки из богатых семей. Подружки, ровня, такие же, как она. Значит, будут чаепития, разговоры, смех. А мне до этого времени надо переделать кучу дел. Приготовить комнаты, проветрить, проверить, всё ли на месте. Убраться в тех местах, куда гости сунут нос.

Я почти бегу по тропинке, шарф развевается за спиной.

И снова гостиная.

Я вхожу и сразу вижу его.

Мистер Охранник. Тот самый, чьего имени я так и не знаю. Стоит у окна, как вчера. Будто и не уходил никуда. Будто его здесь поставили как статую — охранять покой хозяев.

Я замираю на пороге.

Опять проигнорировать будет до жути неприлично.

Он уже повернул голову. Смотрит на меня. В сером утреннем свете его глаза кажутся светлее, чем вчера.

— Доброе утро, мисс Пивли, — говорит он. Все тем же ровным, спокойным голосом.

Я сглатываю.

— Доброе утро, — отвечаю. И добавляю, собрав всю смелость: — Простите, я не знаю вашего имени. Неудобно как-то...

Он чуть заметно усмехается. Только уголками губ.

— Майкл. Можно просто Майкл.

Майкл.

Значит, всё-таки Майкл.

— Меня зовут... — начинаю я, но меня перебивают.

— Мы знаем, как вас зовут, мисс Лисси Пивли.

Этот голос. Он идет не от окна, не от Майкла. Сзади. Сверху. Я разворачиваюсь резко, рывком, и сердце проваливается куда-то в желудок. По лестнице спускается Кристиан. В домашнем — тонкая белая футболка, идеально подчеркивающая его рельеф и спортивные брюки. Волосы слегка влажные после душа. Вид человека, который только что проснулся, но уже успел привести себя в порядок. 

И улыбка. Опять эта его хитрая улыбка на абсолютно скучающем лице. Будто всё, что происходит вокруг — бесконечно утомительная пьеса, в которой он вынужден играть главную роль.

— Лисси, — повторяет он, смакуя каждый слог. — Красивое имя. Редкое.

Я кланяюсь. Глубоко, как требуют правила этого дома. Спина прямая, глаза в пол. Руки дрожат, но я сжимаю их в кулаки, пряча дрожь в складках юбки.

— Господин Кристиан, — выдавливаю я. — Доброе утро.

Хочется бежать. Хочется провалиться сквозь землю. Хочется, чтобы этот момент закончился. Но интуиция шепчет: не просто так с утра пораньше я его встречаю. Он не из тех, кто спускается к завтраку в одно время с прислугой. У него для этого есть отдельные часы, отдельные комнаты, отдельная жизнь. Он здесь не случайно.

Кристиан делает шаг вперед. Еще один. Останавливается в метре от меня, разглядывает сверху вниз.

— Майкл, — бросает он через плечо, не оборачиваясь. 

Майкл исчезает бесшумно. Понимая хозяина без лишних слов. Тень. Всего лишь тень. Мы остаемся вдвоем в огромной пустой гостиной.

— Мисс Пивли, — его голос обволакивает, как утренний туман за окнами. — На мое большое удивление, вы не попадались мне на глаза все эти дни.

Он делает шаг ко мне. Медленный, тягучий. Пол скрипит под его весом.

— Может, вы что-то утаиваете?

Еще шаг. Теперь между нами не больше метра. Я чувствую запах его парфюма — древесный, горьковатый, терпкий. Тот самый, что помню из сна.

Я сглатываю. Смотрю в пол. Руки сжаты в кулаки до белизны костяшек.

— Нет, господин. Спасибо, что тревожитесь...

Он тихо смеется. Без веселья — так, обнажает зубы в усмешке.

— Кто сказал про тревогу?

Его пальцы ложатся мне на подбородок. Поднимают лицо. Заставляют смотреть в глаза. Вблизи они оказываются не просто карими— в них плещется огонь, манящий и обжигающий. Его губы почти касаются моего уха. Шепот — горячий, интимный, уничтожающий.

— Мне всего лишь не нравится, что вы притворяетесь порядочной. Почти святой. Тем более после того, как сами сладко стонали в моих руках.

Надменно. С усмешкой. С той самой уверенностью хищника, который знает, что жертва никуда не денется.

Кровь вскипает в одно мгновение.

Весь страх, который я прожила за эти дни — тот самый, липкий, холодный, парализующий — он просто испаряется. Остается только жар. Только ярость. Только дикое, слепое желание ударить, укусить, уничтожить эту его проклятую усмешку.

Моя рука поднимается сама.

Я не контролирую ее. Не думаю. Не оцениваю последствия. Кровь, бурлящая от гнева и чего-то еще — того самого, от чего внутри всё горит — делает это за меня. Пощечина. Она должна была разорвать эту его надменную улыбку. Но он перехватывает мою руку в долю секунды. Будто я для него — немощная. Будто моя ярость — не более чем комариный писк для хищника.

Мир кувыркается.

Я не понимаю, как это происходит — просто вдруг моя щека прижата к холодной стене, рука заломлена за спину так, что малейшее движение отзывается болью. Его тело вжимается в меня сзади, прижимает, фиксирует, не оставляет ни миллиметра свободы.

Одна его рука держит мою голову — просто ладонь на затылке, но веса в ней столько, что я чувствую себя мухой под прессом. Другая — заламывает ту самую руку, что секунду назад хотела ударить это наглое, но такое... такое сексуальное лицо.

— Будь это кто-то другой, — его голос у самого уха, рычащий, низкий, вибрирующий, — он был бы уже без руки.

Я пытаюсь вырваться. Бесполезно. Он даже не напрягается.

— Но на ваши руки, Лисси, — он выдыхает мне в шею, горячо, интимно, — у меня другие планы.

Пауза. Я чувствую, как его губы почти касаются моей кожи.

— Нехорошо будет, если ими вы не сможете держать мой член.

Ярость. И где-то глубоко — запретное, постыдное, то, от чего хочется сгореть со стыда — возбуждение.

— Отпусти меня, — слезно рычу я.

Голос дрожит. Но это не страх.

— Зачем? — он почти смеется. Почти ласкает. — Меня очень даже устраивает такая поза.

Его бедра чуть заметно двигаются. Трутся о меня сзади. Даже сквозь ткань я чувствую — он возбужден. Сильно.

— Чувствуешь? — шепчет он. — Это ты со мной сделала. Будешь теперь разгребать.

Я зажмуриваюсь. Дышу через рот. Пытаюсь не думать о том, что его тело делает с моим.

— Пусти, — мой голос тихий, хриплый, чужой. — Я тебе не шлюха.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. Они горькие, злые, отчаянные.

Он замирает на секунду. А потом резко разворачивает меня к себе лицом. Теперь мы снова смотрим друг на друга. Вблизи. Слишком близко. Его глаза впиваются в мои, сканируют, прожигают. В них уже нет ленивой усмешки — только голод. Темный, опасный, неприкрытый.

— Твое тело, — говорит он медленно, чеканя каждое слово, — не согласно с тем, что ты говоришь.

Его взгляд опускается ниже. На мою грудь, которая вздымается слишком часто. На мои губы, прикушенные до крови. На то, как дрожат мои руки.

— Я всего лишь беру инициативу в свои руки.

Я сглатываю. Хочу отвести взгляд, но не могу. Он держит меня не руками — глазами.

— Пошел к черту, — выдыхаю я злобно. В голосе — всё: ненависть, бессилие, и где-то на самом дне — то, о чем страшно думать.

Он улыбается. Медленно. Опасно. Будто я подтвердила его самые смелые догадки. Будто я — подарок, который он давно ждал и наконец получил. Его ладонь ложится на мою талию. Тяжелая, горячая даже сквозь ткань платья. Пальцы сжимаются — не больно, но собственнически. Властно.

— Чем больше сопротивляешься, — шепчет он, наклоняясь к самому уху, — тем сильнее меня это заводит.

Его дыхание обжигает кожу. Я чувствую, как мурашки бегут по шее, по рукам, вниз по позвоночнику.

— Ты думаешь, я испугаюсь твоей злости, мышка? — он почти смеется. — Твоих острых зубок? 

Он чуть отстраняется, смотрит в глаза.

— Это только разжигает аппетит.

Его рука на талии скользит выше. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но я чувствую каждым нервом — каждый миллиметр его ладони, каждое прикосновение пальцев сквозь тонкую ткань платья.

Внутри всё кипит. От злости. От унижения. От того, как мое собственное тело предает меня, отзываясь на его прикосновения дрожью.

— Так иди приставай к кухарке, — шиплю я, и голос взвинчен до предела, готовый сорваться в крик. — К Мэри! Раз так голоден!

Слова вылетают злые, колючие, как еж. В них всё: мое бессилие, мой гнев, моя попытка защититься единственным доступным способом — нападать.

Он тихо, очень тихо смеется. Не обиженно, не зло — с каким-то странным удовольствием.

— Мэри, — повторяет он, смакуя слово. — Ты предлагаешь мне Мэри?

Он наклоняется ближе. Его губы у моего виска. Он вдыхает запах моих волос.

—Я хочу злую, колючую, кусачую. Которая предлагает мне кухарку, потому что боится признаться, что ей нравится.

— Мне ничего не нравится! — выдыхаю я почти в истерике.

— Врешь, — спокойно отвечает он. — Но это ничего. Я люблю, когда мне врут. Потому что правда все равно выходит наружу.

Он отпускает меня.

Руки падают, и я делаю шаг назад, вжимаясь в стену, будто она может меня защитить. Дышу часто, рвано, не могу остановиться. Он смотрит сверху вниз. Спокойно. Изучающе. С этой своей вечной полуулыбкой, от которой хочется то ли ударить его, то ли поцеловать. И вдруг его рука тянется к моему лицу. Я замираю. Не дышу. Большой палец проводит по моим губам — медленно, почти невесомо. Стирает размазанную помаду. Ту, что осталась после того, как я кусала губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Даже в этом маленьком действии кипит жгучая химия.

Его палец — горячий, шероховатый — скользит по нижней губе, задерживается в уголке рта. Смотрит не на глаза — на мои губы. На то, как они дрожат под его прикосновением.

— Тебе идет. — говорит он задумчиво.

— Ты... ты не можешь просто...

— Могу, — перебивает он мягко. — Я здесь всё могу, Лисси. И ты это знаешь. — До вечера, мышка.

Уходит. А я стою, прижавшись спиной к стене, и трогаю свои губы. Там, где только что был его палец, кожа горит.