В СЕРДЦЕ ТУМАНА (18+)

Я не готова.

Не готова к даже случайной встрече с ними. С Кристианом. С причиной моих кошмаров. С человеком, которого мой больной мозг превратил в монстра из ночных страхов.

Я просто не смогу вести себя адекватно. Не смогу улыбаться и делать вид, что ничего не было. Не смогу смотреть в его глаза и помнить — помнить те нелепицы, что мне снились. Как я там его представляла. Что я там чувствовала.

Это был сон. Просто сон. Но тело помнит.

Я лихорадочно соображаю, куда бежать. Где спрятаться так, чтобы меня не нашли, не увидели, не позвали.

И тут меня осеняет.

Барон.

Любимый мохнатый друг. Огромный, лохматый, добрый пёс, который занимает отдельную комнату, потому что Сьюзен считает, что собаке нужно личное пространство. А ещё потому, что Барон — существо с характером, и не всех пускает в свои владения.

Меня пускает. Я для него своя.

Я крадусь по коридору, прижимаясь к стенам, выглядывая из-за углов. Молюсь всем богам, чтобы не столкнуться ни с Кристианом, ни с его охранником, ни с кем-то из прислуги, кто может меня окликнуть и выдать.

Прошмыгнув мимо всех опасных зон, я наконец добираюсь до заветной двери.

Ручка. Щелчок. Я внутри.

Барон поднимает голову с огромной подушки, которая служит ему лежанкой. Смотрит на меня своими умными глазами. И вдруг весь его мохнатый корпус приходит в движение — он вскакивает, виляя хвостом так, что он стучит по полу, как метроном.

Пёс радуется мне так, будто уже и не ожидал меня больше увидеть.

Он подбегает, тычется мокрым носом в ладонь, лезет лизаться, поскуливает от счастья. Я опускаюсь на колени и обнимаю его за лохматую шею, зарываюсь лицом в густую шерсть.

— Здравствуй, мальчик, — шепчу я. — Соскучился? Я тоже скучала.

Барон лижет меня в ухо, и я почти смеюсь сквозь подступающие слёзы.

Я сажусь на пол, привалившись спиной к его огромной подушке, и Барон тут же укладывается рядом, кладёт тяжёлую голову мне на колени. Очень кстати рядом большое окно, огромное, почти во всю стену. Белла специально сделала такое для Барона, чтобы у пса было своё окно в мир, чтобы мог наблюдать за садом, за птицами, за всем, что движется.

Я смотрю в него почти машинально — просто потому что взгляд упал.

Сад. Дорожки. Кусты. А дальше — та часть территории, где оставляют машины.

Он еще там. Черный силуэт у черной машины. Просто ждет. Терпеливо. Спокойно. Как волк, который караулит добычу.

Я отворачиваюсь.

Я здесь, в безопасности, с мохнатым другом, который не задает вопросов и не лезет в душу.

Барон, почувствовав, что я отвлеклась от него, недовольно сует нос мне в ладонь. Толкает, требует внимания. Я смотрю на него и улыбаюсь.

— Ладно, ладно, прости.

И тут начинается.

Его шальной характер не позволяет долго лежать спокойно. Минуту назад он был сонным и расслабленным, а теперь в его глазах загорается знакомый огонек. Нужно обязательно напакостить. Барон вскакивает, кружится на месте, хватает зубами свою игрушку — старого зайца без уха — и трясет им с таким остервенением, будто это его заклятый враг. Потом бросает зайца, подбегает ко мне и сует морду под руку, требуя, чтобы я встала.

— Чего тебе? — смеюсь я.

Он отбегает, снова подбегает, гавкает — один раз, звонко. Приглашает играть.

Я сдаюсь.

Мы носится по комнате. Барон огромный, лохматый, неуклюжий, но быстрый, как молния. Я пытаюсь отобрать у него зайца, он делает вид, что отдает, а потом уворачивается и скачет по комнате, гордый собой.

Я хохочу.

Впервые за долгое время — настоящим, свободным смехом. Через некоторое время наши игры прервал негромкий шум.

 Барон первым навострил уши — замер, прислушиваясь, даже игрушку выронил. Я тоже замерла, прижимаясь к стене рядом с окном, выглядывая осторожно, чтобы не выдать себя. Черный внедорожник медленно выезжает с территории. Тот самый, на котором приехал Кристиан. Я смотрю, как он плавно катит по дорожке, как исчезает за поворотом, за деревьями, за воротами.

Слава богу.

Выдох облегчения вырывается сам собой. Плечи опускаются, напряжение уходит.

— Уехал, — шепчу я Барону, который уже потерял интерес к машине и снова тычется носом в мою ладонь.

Должно быть, Кристиан покинул особняк. Последние дни, как рассказывала Сьюзен, он почти не появлялся дома. Дела, встречи, переговоры. Такая жизнь.

Я смотрю в окно на опустевшую дорожку и думаю о том, что Белла говорила. О его семье. О том, как устроен их мир.

Видимо, всё же не просто родиться в такой семье.

В ней у каждого своя роль и долг. Будто они рождены не людьми, а шахматными фигурами. Каждый со своей функцией, со своим предназначением. И ни шагу в сторону, иначе — с доски.

Я чмокаю Барона в мокрый, холодный нос. Он довольно жмурится и тычется мордой мне в ладонь, требуя еще ласки.

— Всё, мальчик, — шепчу я. — Мне пора. Спасибо, что спрятал.

Пес провожает меня до двери, ложится на пороге и кладет голову на лапы — будет ждать. Я знаю эту его привычку.

Со спокойной душой выхожу из убежища. Коридоры пусты. Тишина. Никто не бродит, не окликает, не таится по углам. Видимо, Кристиан и правда уехал, а с ним и его тень. Можно выдохнуть.

Я беру ведро с водой, тряпки, чистящие средства. На сегодня в планах — уборка кабинета господина Антонио. Мысль об этом всегда вызывает смешанные чувства. Мы не любили этим заниматься. И проблема здесь не в самой работе — работа как работа. Убрать, протереть, проветрить. Дело в другом.

Кабинет ощущался ... странно, правильнее будет сказать неуютно.

Я открываю тяжелую дубовую дверь и вхожу внутрь. И каждый раз, как в первый, меня накрывает этим тягучим чувством.

Это был кабинет человека, который давно сделал выбор в пользу власти, а не уюта. Высокие стрельчатые окна были задрапированы тяжелым бордовым бархатом, который не пропускал шум и делал электрический свет густым, почти осязаемым. Стены от пола до потолка закрывал строгий деревянный панели — темный орех, без единой трещины, без единой царапины. 

Вместо картин — ровные ряды книг в кожаных переплетах, больше похожие на декорацию, чем на библиотеку: корешки не выцвели на солнце, значит, их открывали редко. Громоздкий стол из цельного массива стоял в почти в центре — так, чтобы видеть каждого, кто входит. Бар подсвеченный снизу теплым светом, напоминал алтарь. Хрусталь играл гранями, отражая огоньки от бутылок. Здесь не пили для веселья — здесь пили для забвения.

Единственное, что нарушало стерильность геометрии, — это запах. Смесь хорошего табака, дорогого одеколона с нотками бергамота и старой кожи. Казалось, этот запах впитался в портьеры, в бумагу, в дерево. Он был главным хозяином этого кабинета. Комната дышала им, даже когда внутри было пусто.

Я начинаю уборку, и каждый предмет под моими руками словно рассказывает историю. Эта комната говорила о хозяине больше, чем он сам мог бы рассказать. Здесь нет семейных фотографий. Нет безделушек. Нет ничего личного — только функциональное, нужное, дорогое. 

Тут— царство полумрака, благородного дерева и чужих тайн.

А за окном — сад. Солнце. Осень.

Как раз дубовый стол привлек мое внимание. Огромный, темного дерева— на нем грудой сложены стопки бумаг. Папки, документы, какие-то перевязанные бечевкой конверты. Я не смею их трогать — не моего ума дело, что здесь лежит. Но пыль убрать обязана. Тряпка в моих руках прыгает из стороны в сторону, осторожно обходит бумажные стопки, собирает серый налет. Бумаги, видимо, лежавшие здесь несколько дней, при малейшем движении поднимают пыль — она кружится в солнечных лучах, золотистая, почти красивая.

Я словно в медитации.

Движение за движением. Протереть — переложить — протереть рядом — вернуть. Снова и снова. Руки заняты, голова пуста. Хорошо. Спокойно.

За окном осенний сад, тишина, солнце.

И вдруг — тихий щелчок.

Стук собственного сердца гулким эхом отдавался в ушах, заглушая шелест осенних листьев за окном. Щелчок дверной ручки прозвучал как выстрел. Рефлекс сработал быстрее мысли — я не присела, я рухнула вниз, вжимаясь в темное пространство под массивной столешницей так сильно, что дерево, казалось, вдавилось в позвоночник.

Кристиан. Он вернулся. Сейчас увидит меня, убирающую его кабинет, и...

Что "и" — додумать я не успела. Потому что в следующую секунду воздух разрезал другой запах. Не терпкий табак и бергамот. Тонкий, цветочный, с холодной ноткой чего-то цитрусового — парфюм, который мог принадлежать только одной женщине в этом доме.

Госпожа Айлин.

Лопатки заныли от неестественного угла, в котором я застыла. Колени упирались в ковер, ладони — в пол, голова прижата к внутренней стенке стола, и каждый вдох давался с усилием, чтобы не выдать себя шорохом. Темнота под столом была спасительной и одновременно душной, как саван.

Я слышала, как каблуки ее туфель — легкие, дорогие, чуть постукивающие — прошли по паркету. Остановились. Потом снова зацокали — уже ближе. К столу.

Только не к столу. Только не сюда.

Она что-то делала. Шорох бумаг — не моих, не тех, что я аккуратно перекладывала минуту назад. Других. Тех, что лежали в ящиках? Шкафах? Я не видела, я только слышала. Методичное, почти спокойное перебирание. Она что-то искала.

Вопросы пулеметной очередью стучали в висках: что она ищет? Почему тайком, когда мужа нет дома? И почему я, взрослая женщина, сижу под столом, как провинившаяся девочка, боясь даже вздохнуть?

Ответ на последний вопрос был проще и горше всего. Потому что объяснять госпоже Айлин, почему я прячусь в кабинете ее мужа, было бы в тысячу раз хуже, чем просто отсидеться здесь, молясь всем известным богам, чтобы она ушла.

Вжатая в дерево, я чувствовала каждую неровность столешницы над головой. Там, наверху, остался недопитый графин, пепельница с его окурками, кресло, которое еще хранило тепло его тела. А здесь, внизу — только мой страх, мой стыд и запах ее духов, просачивающийся сквозь щели.

Ее каблуки прошли совсем рядом. Так близко, что я видела край ее юбки — темный, струящийся шелк, мелькнувший в узкой полоске света между полом и низом стола. Она стояла прямо передо мной. Стояла там, где минуту назад стояла я.

Сердце билось где-то в горле. Я зажмурилась, словно это могло сделать меня невидимой. В голове пульсировала одна мысль: "Только не нагнись. Только не загляни под стол".

Голос госпожи Айлин, приглушенный толщей стола, прозвучал как змеиное шипение прямо надо мной. Слова упали в тишину кабинета тяжелыми каплями яда, и я перестала дышать совсем.

—Где же он?

Каблуки снова зацокали — нервно, отрывисто, как пульс человека, который теряет контроль. Она двигалась по комнате, открывая ящики, сдвигая папки, и каждый звук отдавался в моем позвоночнике вибрацией.

— Дурак, — прошипела она снова. — Я уверенна это ты его запрятал. Муж называется...

Шорох бумаг стал агрессивнее. Она уже не искала — она громила. Аккуратный порядок, который я наводила час за часом, рушился под ее руками.

— Если этот дневник попадет не в те руки... — она не договорила, но тишина договорила за нее.

Я сидела, прижав ладонь ко рту, чтобы сдержать дыхание. Лопатки ныли, колени затекли, но я не смела пошевелиться. Мысль пульсировала в голове с бешеной скоростью: дневник. 

"Не дай бог его нашли..."

Внезапно шаги стихли. Тишина стала звенящей, вакуумной. Я замерла, боясь, что она услышит, как кровь шумит у меня в ушах.

— Глупо, — сказала она вдруг другим голосом — спокойным, почти удовлетворенным. — Конечно, он у него в сейфе. Где ж еще.

Каблуки щелкнули — раз, два, три — и замерли у стены. Там, где за книжными полками, я знала, скрывался небольшой сейф, замаскированный под элемент декора. Я видела его, когда протирала корешки книг. Звук. Металлический щелчок. Потом еще один — резче.

— Черт, — выдохнула она. — Код сменил.

Пауза. Я почти слышала, как она кусает губу, как просчитывает варианты.

— Ладно. Значит, будем играть по-другому.

Шаги направились к выходу. На пороге она остановилась.

— Антонио, Антонио, — произнесла она почти ласково, но в этой ласке было столько яда, что меня передернуло. — Думаешь, самый умный? Посмотрим.

Щелчок двери. Тишина.

Я сидела под столом еще долго. Минуту. Пять. Десять. Я решила выползти из своего убежища, колени дрожали. Я оперлась о край стола — того самого, под которым только что пряталась, — и увидела беспорядок, который она оставила. Ящики выдвинуты, бумаги разбросаны, папки валяются на полу.

Мне предстояло убрать это. Привести в порядок. Сделать вид, что ничего не случилось. Мысли путались, натыкаясь друг на друга, как испуганные птицы в тесной клетке.

Тот самый?

Руки двигались автоматически — быстрее, чем обычно, быстрее, чем позволяла осторожность. Бумаги летели в стопки, папки занимали свои места на полках, ящики задвигались с глухим стуком. Я заметала следы чужого преступления, не своего, но почему-то с тем же лихорадочным чувством вины.

Дневник в библиотеке. Время смешалось в один липкий ком страха и любопытства. Теперь же, собирая последние бумаги с пола, я физически ощущала, как любопытство впивается когтями в ребра. Оно звало. Шептало: иди, посмотри, узнай, пойми. Оно обещало ответы на вопросы, которые я боялась задавать вслух.

Но другая часть меня — та, что еще помнила, как надо выживать, — хотела только одного: спрятаться. Зарыться в груду грязного белья в подвале, включить старую стиральную машину, слушать ее монотонный гул и не думать. 

Одной. Просто побыть одной.

Я распрямилась, прислушиваясь к тишине. Дом молчал. Осеннее солнце равнодушно золотило верхушки деревьев за окном, не подозревая, какие тени клубятся внизу.

Библиотека была в другом конце коридора. Два поворота, лестница, еще одна дверь. Две минуты — и я смогу взять его в руки, почувствовать тяжесть чужих секретов на ладони.

Стирка — вниз, в подвал. Пять минут, и я буду в безопасности, среди мыла и простыней, где мысли становятся тихими и простыми.

Я стояла посреди кабинета, сжимая в руках последнюю папку, и не могла сделать выбор. Потому что каждый выбор вел в пропасть — просто в разные ее стороны.

Решение пришло внезапно, как удар тока — резкий, обжигающий, почти болезненный в своей ясности.

—К черту все...

Я даже не успела испугаться собственной смелости. Ноги уже несли меня по паркету, мимо портьер, к двери. В голове было пусто и звонко, как в только что вымытом стакане. Только одно билось где-то в горле пульсом: успеть, пока не вернулись, пока никто не увидел, пока я не передумала. Коридор встретил меня тишиной и длинными тенями от полуденного солнца. Лестница скрипнула под ногами — я замерла, прислушиваясь. Ни звука. Только сердце колотится где-то в ушах, заглушая осторожность.

Библиотека пахла пылью и старыми книгами, деревом и чем-то еще — тем самым, мужским, что пропитало весь этот дом. Я скользнула внутрь, прикрывая дверь за собой почти без звука, и на мгновение застыла, привыкая к свету.

Пальцы дрожали, когда я запустила руку в щель. Нащупали знакомую кожаную поверхность. Дневник лежал на моей ладони тяжелый, теплый, будто живой. Обложка темно-вишневая, почти черная, потертая на углах до коричневого. Никаких надписей, никаких помет. Только едва заметный золотой обрез страниц, тускло блеснувший в скудном свете.

Я сидела на бедре, опираясь локтем о мягкий диван, сжимая чужую тайну в руках, и чувствовала, как адреналин тонкими иголочками покалывает кончики пальцев. Страх смешался с ликованием охотника, настигшего добычу.

Я листаю страницы, ищу место, где закончила в прошлый раз.

Пальцы скользят по пожелтевшей бумаге, глаза выхватывают отдельные слова, даты, обрывки фраз. Каждый раз, когда я беру в руки этот дневник, мне кажется, что я краду чужую жизнь. Чужую боль. Чужую тайну.

Но я не могу остановиться.

Я должна узнать, чем всё закончилось. Должна понять, что случилось с той девушкой. С Артуром. С женихом-монстром. Должна...

Часы на стене тикают слишком громко. Напоминают: время уходит.

Я не могу долго пропадать за чтением в хозяйской библиотеке.

Сьюзен может хватиться. Белла может зайти. Или, хуже того, кто-то из них — Кристиан или его тень — может оказаться рядом. Вопросы. Подозрения. Взгляды, от которых хочется провалиться сквозь землю.

Я нахожу нужную страницу. Провожу пальцем по строчкам.

И замираю.

Двадцать восьмое сентября.

Свадьба через три дня. Я больше не пишу почти ничего — некогда. И не хочется. Всё, что можно было сказать, уже сказано. Артур прислал записку: «Держись. Я рядом. Я жду». Ждет. Чего он ждет? Чтобы я окончательно сломалась?

Я видела жениха сегодня. Антонио Броди. Он смотрел на меня как на пустое место. Как на вещь, которую уже купил и скоро получит. А потом...

Дальше несколько слов зачеркнуто так сильно, что бумага порвана. Я вглядываюсь, пытаясь разобрать, но безуспешно. Кто-то — она сама? — вымарывал эти строки с яростью, с ненавистью, с отчаянием.

Второе октября

Эта свадьба была настолько красива, насколько и гнилой. Я стояла у алтаря, вынужденно целуя его, на глазах у всех, на глазах у Артура. Он улыбался, будто рад. Он даже подошел и пожал руку моему мужу. Этот жуткий фарс вызывал у меня мигрень.

Я разбита. Я просто растоптана.

Моя первая ночь была так же мерзка, как и всё остальное. Я была пьяна, и это единственное, что помогло мне. Я ненавижу этого мужчину. Я ненавижу все, что связано с ним...

Третье октября.

Сегодня в наш дом приходил Артур. Он был со своим братом Лесли Ганном. Он знал о нашей с ним любви. Лесли забалтывал моего мужа разговорами о бизнесе, которые тот так любит. Артур отвел меня в сад, всё расспрашивал, но не обо мне, а о бизнесе. Куда Антонио ездит, чем занимается, куда вкладывает деньги и прочее. Он попросил меня убедить мужа выкупить небольшой бизнес, будто для меня, чтобы я им занималась. 

Я сказала "да". Сказала, не думая. Потому что когда он смотрит на меня своими глазами, я снова становлюсь той девчонкой, которая любила его до беспамятства. Он держал мои руки в своих и шептал, что это всё для нас, для нашего будущего. Что если я помогу ему сейчас, мы наконец сможем быть вместе.

Антонио даже не заметил, что нас не было. Лесли так увлек его разговорами про какие-то новые контракты, что муж и не вспомнил обо мне. Интересно, он вообще вспоминает обо мне, когда меня нет рядом?

Боже, прости меня. Я знаю, что это неправильно. Но сердцу не прикажешь.

Я сделаю, как он просит. Ради нашей любви.

Страницы вырваны. Следующие записи только через неделю.

Десятое октября.

Муж избил меня. Я думала, что он не способен на такое. Но когда он узнал про тот бизнес... Когда понял, во  что я уговорила его вложиться, что это из-за меня они потеряли столько денег... Его глаза стали чужими. Пустыми. Он смотрел на меня и не видел. Бил и молчал. А я не кричала. Я терпела. 

Тот бизнес, который я просила, был подставной. Я не знаю, как работает их мир, но теперь я его часть. В дом приходят неизвестные люди, пока я отсиживаюсь в комнате. Слышу голоса, крики, иногда стук. По крикам из комнат я понимаю, что семья Ганн неплохо на этом выиграла, пока семья моего мужа понесла убытки. Большие убытки. 

Он понимает, что это я. Антонио знает. Он приходил ко мне сегодня ночью. Не бил. Просто сидел на краю кровати и молчал. А потом сказал тихо-тихо, почти шёпотом:

— Я знаю, что ты любишь его. Но он тебя предал. А я... я всё ещё здесь.

И ушёл.

...

Госпожа Айлин вышла замуж не желая этого. Она любила Артура Ганна.

Бред.

За него выходит сейчас Белла? Это несусветная чушь.

Я нервно пролистываю вперед, прям под конец дневника. Пальцы дрожат, бумага шуршит, где-то посередине выпадает засушенный цветок — не помню, когда положила. Не до него сейчас. Последние страницы исписаны нервным, рваным почерком, совсем не похожим на мой обычный.

Вот оно:

Без даты

...Сегодня объявили. Белла выходит за Артура. Моя дочь.

Она выходит за сына человека, которого я так любила. Который использовал меня, чтобы разорить моего мужа. Который клялся мне в любви, а сам строил подлые планы. И вот его дети, уже от другой, венчаются с моими, рожденными не в любви, а в нужде.

Ещё давно я поклялась объединить наши семьи. Но я не думала, что так. Очередное предательство. Я думала, подписав те бумаги, он заставит развестись со мной Антонио и заберёт меня. Дура... Какая я дура... Единственное, что ему нужно, — это рычаг давления. Раз не получилось через меня, так через Беллу.

Антонио сказал на днях: «Ты свободна. Можешь уходить. Я подписал бумаги».

Свободна?

Я сижу в этой комнате уже столько времени, что забыла, как пахнет воздух на улице. А теперь я свободна. И мне некуда идти.

Сын Артура, надменно названный Артур-младший, женится на Белле. Семья Ганн теперь породнится с моей семьёй кровно. Только я теперь чужая для всех. Для мужа, которого предала. Для дочери и сына, которых подвела. Для любовника, который использовал меня.

Я смотрю в окно и вижу, как Белла примеряет фату. Она смеётся. Она счастлива. Она не знает, что выходит за сына человека, который разбил сердце её матери. Или знает? Может, она всё это время была с ними? Может, Белла давно уже часть их игры?

Антонио не смотрит на меня. Он вообще перестал замечать моё существование. Для него я пустое место. Иногда мне кажется, что лучше бы он меня убил тогда, чем вот так — стереть из жизни.

Вчера встретилась с сыном. Кристиан. Стоял в оранжерее, смотрел на меня долго, а потом отчитал. Что я могла ему сказать? Что любила? Что была слепа? Что продала их всех за красивые глаза?

Я убежала.

За окном играет музыка. Готовятся к свадьбе. А я сижу здесь, в своей комнате, как призрак. Меня нет для них. Я умерла для всех.

Артур... Старший Артур... Где ты сейчас? Ты хоть вспоминаешь меня? Или я была просто пешкой в твоей большой игре? Я закрываю глаза и вижу его лицо. Таким, каким оно было тогда, в саду. Когда он клялся мне в любви. Когда просил помочь. Когда обещал, что мы будем вместе. Врёшь. Всё врёшь. А я всё ещё люблю. Господи, прости меня, но я всё ещё люблю этого подлеца.

Дневник, ты последний, кто меня слышит. Если и ты меня оставишь — я пропаду совсем.

Не знаю, сколько ещё протяну. Но пока пишу — значит, живу.

...

Я закрываю дневник и откидываюсь всей спиной на сидушку дивана. Мысли путаются, скачут, не желая складываться в стройную картину.

Значит, Белла выходит замуж из-за матери.

Я вспоминаю слова Беллы в библиотеке: «На этом браке настояла мама, хоть наши отношения холодны». Она тогда сказала это спокойно, будто о погоде. Приняла как данность.

Знает ли Белла об этом? Знает ли она, что ее брак — не просто сделка, а часть чего-то большего? Игры? Предательства?

Кристиан точно знает.

Я вспоминаю тот день в оранжерее. Я тогда пряталась с Бароном, а Кристиан отчитывал мать. Говорил жестко, холодно, как с провинившейся. Она молчала, опустив глаза. А потом он поймал меня. Схватил за руку, прижал к стене...

Я вздрагиваю, отгоняя воспоминание.

Кристиан знает. Он в курсе всего. Мужчины в этом доме знают. Видимо, все. А женщины...

Женщины живут своей размеренной жизнью. Пьют чай, выбирают платья, мечтают о счастье. Не зная, что всё вокруг сплетено заговорами и предательством. Что каждый их шаг — пешка в чужой игре. Что их чувства, их надежды, их любовь — просто инструмент.

Я смотрю на дневник, который держу в руках. Сколько еще таких историй хранит этот дом? Сколько женщин прошло этим путем — с надеждой в сердце и верой в любовь, а оказались просто фигурами на доске?

За окном уже порядочно темно. Найдя часы глазами, я понимаю, что уже прошло прилично времени после окончания моей рабочей смены.

Где-то в доме слышны шаги и рокот жизни.

Я прячу дневник обратно под диван, и отряхиваю свою темную юбку — на нее налипла пыль из-под дивана, пока я сидела, затаившись. Провожу ладонями по ткани, сбиваю серый налет. Потом принимаюсь за фартук. Белесый, на нем любая грязь видна за версту. Приходится старательно выколачивать каждую складочку.

Волосы, спрятанные в пучок с самого утра, больше не хотят там оставаться. Шпильки впиваются в кожу головы, каждая заколка — маленький острый напоминание о том, что день был долгим. Очень долгим.

Я выдергиваю одну за другой. Шпильки с тихим звоном падают на пол — соберу потом. Пучок распускается, волосы тяжелой волной падают на плечи, и я почти стону от облегчения. Кожа головы покалывает — тысячи маленьких иголочек танцуют на корнях, намекая, что пора дать им отдохнуть. Я запускаю пальцы в волосы, массирую, разминаю, чувствуя, как напряжение уходит.

Закрываю глаза на секунду.

Вдох. Выдох.

Дневник спрятан. Мысли упакованы подальше вглубь сознания. Я снова просто служанка, которая закончила долгий рабочий день.

Поправляю фартук, одергиваю юбку, собираю с пола шпильки.

Пора идти к себе. Спать. Забыться.