В СЕРДЦЕ ТУМАНА (18+)

Я разбита. Остатки сил вытекают из меня, как вода из расколотого сосуда. Я обмякла в чужих, слишком твердых руках, и эта твердость только острее подчеркивает мою ничтожность.

— Я правда не понимаю... — мой голос звучит жалко, даже для меня самой. — Я уснула в машине Беллы. Как это вышло — не помню, но... мы правда ездили в город, спроси у нее.

Его глаза — два ледяных озера, в которых вместо воды плещется хладнокровный расчет. Они скользят по мне, сканируют каждую лицевую мышцу, ловят малейшую дрожь ресниц. Он ищет ложь. И смакует каждое мое слово, как дорогое вино, медленно, с наслаждением перекатывая его на языке.

Его пальцы — те самые, что минуту назад были напитаны влагой от моих мучений, начинают гладить мой обнаженный живот. Свитер, безучастный свидетель, укрывает это таинство от остального мира. Плотная, чуть колючая шерсть щекочет разгоряченную плоть, дразнит ее, играет с ней. Близко сплетенные шерстяные нити приходят в движение, трутся о напрягшиеся соски, заставляя их болеть от этой нежной пытки. Он чувствует это. Он не может не чувствовать.

— Многие находят удовольствие в охоте в самом обрывании жизни, — его голос тихий, вкрадчивый, он обволакивает меня, как утренний туман. — Власть над жизнью зверька. Держать в руках бьющееся сердце и решать — сжать или отпустить.

Пальцы на моем животе замирают. Я перестаю дышать.

— Но я всегда знал, в чем настоящая суть, — он наклоняется ближе, я чувствую его дыхание на своей щеке. — Самое наслаждение не в смерти. Не в крови на руках.

Его ладонь медленно, мучительно медленно ползет вверх по животу, к груди. Я чувствую каждый миллиметр его кожи на своей. Я вся превратилась в один оголенный нерв.

— Само наслаждение в факте поимки. В загоне жертвы в тупик, — его губы почти касаются моего уха. — Когда она понимает: бежать некуда. Когда до нее доходит — медленно, по капле, — что каждый ее вдох, каждый шаг, каждая мысль теперь принадлежат мне.
Я не отвечаю. Я не могу. Горло сжалось, язык присох к небу. Я только смотрю в его глаза, в эти расчетливые глаза, и тону в них. Он прав. Бежать некуда. Я уже поймана. Я уже в тупике.

— В нашей семье охота ценится, — его голос становится глубже, в нем проступают вековые ноты, будто сам род заговорил моими губами. — С давних времен мои предки были компаньонами английских монархов на охоте.
— Английская традиция, — повторяет он, смакуя каждую букву. — Это не просто забава. Это ритуал. Искусство. Там всё имеет значение: след зверя, лай собак, трубный глас, возвещающий начало травли.

Пальцы чуть заметно поглаживают кожу сквозь тонкую ткань. Я таю под этим прикосновением, хотя мозг кричит: «Беги!»

— Но главное — финал, — продолжает он. — Когда загнанный олень останавливается у обрыва. Он смотрит на преследователей, и в его глазах — не просто страх. Там понимание. Смирение. Принятие.

Он замолкает. В тишине я слышу только свое дыхание — частое, рваное, предательское.

— Охотник подъезжает к нему. Медленно. Торжественно. Олень не двигается — он уже сдался. И тогда...

Его ладонь скользит выше, к горлу. Пальцы чуть сжимаются, находя пульс.

— ...он протягивает руку и касается его морды. Благодарит за игру. За достойное сопротивление. И только потом...

Большой палец гладит мою сонную артерию — туда, где бьется синяя жилка.

— ...обрывает нить.

Тишина. Мы смотрим друг на друга. В его глазах — та самая древняя, королевская охота. В моих — плещется олень, загнанный к обрыву.

— Английская традиция, — шепчет он одними губами. — Мы чтим традиции.
Молчание.
...
—Но это наша первая игра, так что... я отпущу тебя, мышонок.— шепчет он, целуя меня в висок.

Я словно и правда приняла на себя роль затравленного оленя — и сорвалась с места.
Я не чувствую ни боли от ударов веток, ни холода, впивающегося в разгоряченную кожу. Ноги сами несут меня прочь, и с каждой секундой мир вокруг проясняется — я бегу на свет приближающегося фонаря, он разгоняет темноту, возвращает реальность.

Я бегу к домику.

К заветной двери.

Слава богу, она открыта. Слава богу, Сьюзен не закрыла ее — моя сумка осталась в машине Беллы, ключи там же, и если бы не эта случайность... я бы застыла на пороге, запертая снаружи, загнанная в еще один тупик.

Влетаю внутрь, захлопываю дверь, прижимаюсь к ней спиной. Сердце колотится где-то в горле, легкие рвутся от быстрого бега. Здесь пахнет деревом и сушеными травами, здесь безопасно, здесь...
Звуки бегущей воды доносятся из ванной — Сьюзен купается. Слава богу. Слава всем богам, какие только есть, что она не видит меня сейчас. Не видит эту измученную, загнанную, потрепанную девушку, которая влетела в дом, как отстрелянный зверь.

На шатких ногах я иду к себе в комнату. Каждый шаг — усилие. Пол качается под ногами, стены плывут, и я хватаюсь за косяки, чтобы не упасть.

Я не хочу никого видеть.

Я не хочу ничего.

Я хочу быть одна. Закрыться в четырех стенах, зарыться лицом в подушку и забыть. Стереть из памяти этот голос, эти руки, эти глаза. Заставить себя поверить, что ничего не было.
Потому что я не верю. Не могу поверить, что это только что случилось со мной.

Это невозможно.

Такого не бывает.

Люди так не разговаривают. Не смотрят так. Не загоняют других в тупик.

Это какой-то сон. Кошмар. Морок.

Дверь комнаты щелкает за моей спиной. Я прислоняюсь к ней лбом, закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, как дышать.

Сердце все еще колотится. Руки дрожат.

А перед глазами — он. Стоит величественно и гордо смотрит на меня. Не двигается. Ждет.
Я вижу его глаза. В них нет злости. Нет разочарования.
В них — азарт.

Сбрасываю с себя одежду — быстро, нетерпеливо, будто она заражена, будто каждый сантиметр ткани хранит прикосновения его рук. Свитер летит в угол. Брюки следом. Нижнее белье — туда же, к остаткам этого вечера, к свидетельствам моей слабости.

Я забираюсь в кровать с головой.

Делаю гнездо — как в детстве, когда мир становился слишком большим и страшным. Подушки со всех сторон, одеяло на голову, только маленькая щелка для воздуха. Теснота, духота, темнота — мои старые друзья. Они всегда помогали. Сжимались вокруг меня коконом, отгораживали от проблем, шептали: здесь безопасно, здесь никто не тронет.

Я сворачиваюсь калачиком, подтягиваю колени к груди, становлюсь маленькой-маленькой. Дышу спертым воздухом, слушаю стук собственного сердца, пытаюсь унять дрожь.

Но сейчас...

Сейчас проблема, с которой я столкнулась, не умещается в моем гнезде. Она слишком большая. Необъятная. Она просочилась сквозь подушки, сквозь одеяла, сквозь сжатые веки.

Она заводит в тупик.
Я зажмуриваюсь сильнее. Зарываюсь лицом в подушку.

Не знаю, сколько времени прошло.

Час. Два. Может быть, уже утро — за плотно задернутыми шторами не разобрать, да я и не пытаюсь выглядывать. Я вообще ничего не хочу знать. Время в моем гнезде течет иначе — тягуче, вязко, будто мед. Или вовсе остановилось.

Дрожь наконец отпустила. Тело больше не выбивает мелкую барабанную дробь против матраса. Сердце успокоилось, перестало биться где-то в горле и вернулось в грудь — глухо, ровно, почти привычно.

Но мысли...

Мысли не унимаются.

Они ходят по кругу, как звери в клетке. Его голос. Его пальцы. Его глаза. И эта улыбка.

Беги, мышка.

Я зарываюсь глубже, натягиваю одеяло до макушки. Душно. Жарко. Пот выступает на лбу, прилипает волосы к вискам. Но я не вылезаю. Не могу. Гнездо — единственное, что у меня осталось. Единственное, что защищает.

Но защищает ли?

Где-то в доме тихо. Сьюзен уже спит. Она не заходила ко мне, видимо решила, что я устала после поездки и сразу уснула. Только ветер иногда бросает горсть дождя в стекло, да половицы поскрипывают — дом дышит, дом живет своей жизнью.

Я прислушиваюсь к этим звукам, пытаюсь уцепиться за них, за нормальность, за реальность. Дом. Ветер.
Никто не стоит под окнами.
Никто не ждет.
Никто не улыбается в темноте.
Я почти верю в это.
Почти.

Я проваливалась в сон несколько раз.

То проваливалась — глубоко, в черноту без сновидений, где не было ничего. То выныривала рывком, как от удара, как от грома прямо в груди. Сердце снова колотилось, я хватала ртом воздух, вглядывалась в темноту над собой, пытаясь понять: где я, кто я, что случилось.

Утро пришло неожиданно — не через шторы, не через свет. Оно пришло стуком в дверь.

Тихим. Аккуратным. Таким, каким стучат только Сьюзен — осторожно, будто боясь разбудить, будто кошка лапкой скребет.

— Милая? Ты там?

Я замерла. Голос чужой и родной одновременно. Нормальный. Человеческий.

— Да, — мой голос сел, охрип за ночь, но я выдавила: — Войди.

Дверь приоткрылась. В проеме показалось лицо Сьюзен — обеспокоенное, теплое, с морщинками у глаз. Она окинула меня взглядом — всю, с головой ушедшую в одеяло, бледную, с кругами под глазами.

— Ты чего? Случилось что?

— Я... — слова застряли. Не могу сказать. Не могу рассказать. Это слишком безумно, слишком стыдно, слишком... — Я заболела, кажется. Можно я возьму отгул? Я не могу выйти.

Она смотрела еще секунду. Взгляд у Сьюзен был добрый, но цепкий — она видела больше, чем я говорила. Но не давила. Никогда не давила.

— Конечно, милая. Отдыхай. Я скажу начальству. Чай с медом принести?

— Нет, спасибо. Я просто... посплю еще.

— Хорошо.

Она кивнула, улыбнулась уголками губ и прикрыла дверь. Шаги затихли в коридоре, потом хлопнула входная дверь, и дом снова погрузился в тишину.

Я осталась одна.
Снова в гнезде.
Но сейчас, в тишине пустого дома, когда за окном уже настоящий день, а я здесь — спряталась, залегла на дно, — стало чуть легче.

Я сажусь в кровати так резко, что одеяло сползает, впуская прохладный воздух к разгоряченной коже.

Может, мне все это приснилось?

Мысль приходит внезапно, как вспышка, как свет в конце тоннеля. Я хватаюсь за нее обеими руками, прижимаю к себе, как спасательный круг.

Может, это просто дурацкий кошмар?

Ну посуди сама — разве такое бывает в реальности? Люди так не разговаривают. Не смотрят так. Не загоняют других в тупик разговорами об охоте посреди ночи у леса. Это же... это какой-то фильм. Книжка. Готический роман с вампирами и прочей ерундой.

Я начинаю дышать чаще, но теперь уже не от страха — от облегчения.
Это не может быть реальность.
Это плод моего воображения.
Я же устала вчера. Дико устала. Мы ездили с Беллой в город, я уснула в машине... Мозг перегрелся, воображение разыгралось, и вот вам — пожалуйста. Красочный, детальный, пугающий до дрожи кошмар.

Точно!

Вот он — ответ!

Я почти смеюсь вслух от облегчения. За окном день, Сьюзен ушла на работу, дом тихий и безопасный. Привычный густой лес, не страшный, не пугающий. Нет никакого охотника. Нет никакой добычи.

Это наваждение.

Сон.

Кошмар, который закончился с рассветом.

Я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок. Сердце постепенно успокаивается, дыхание выравнивается. Глупая. Ну какая же глупая — так расклеиться из-за сна.

Надо встать. Умыться. Сделать чай. Привести мысли в порядок.

Я тянусь к тумбочке за телефоном, чтобы проверить время, и тут взгляд падает на пол.
В углу комнаты, валяется свитер, укрывающий остальную кучку.
Мои вещи, которые вчера я так старательно подбирала.

Тот самый свитер, который я сбросила с себя ночью — будто он был испорчен, будто каждый сантиметр хранил прикосновения его рук.
Он лежит на полу. Реальный. Осязаемый.
Это сон или нет?
Я смотрю на него, и сердце снова пропускает удар.
Но нет. Стоп. Не начинай снова.

Я заставляю себя дышать ровно и раскладываю всё по полочкам, как пазл, который никак не хотел складываться.

Это был сон. Просто сон.

Я сбросила с себя одежду перед тем, как лечь. Я же помню — я была вымотана после поездки с Беллой, после города, после долгого дня. Я пришла, разделась и упала в кровать. Свитер остался на полу. Это нормально. Это логично.

А всё остальное...

Всё остальное дорисовал уставший мозг.

Он просто защищался. Смешал усталость, впечатления от вечера.
Воспоминания будто через пелену. Мутно. Обрывками. Как старое кино с плохой пленкой.
Мозг подтирает некоторые моменты, как ластиком. Защищал меня от самой себя. От того, что я напридумывала в полусне.

Я выдыхаю.

Ну конечно. Конечно.

Это просто сон. Дурацкий, страшный, слишком реальный — но сон.
Никакого леса. Никакой выстрела. Никакого Кристиана.

Я встаю с кровати, подхожу к окну и решительно раздвигаю шторы. За окном — обычное утро. Небо, деревья, тропинка к дому. Пустая тропинка. Никого.

Я устало улыбаюсь сама себе. Глупая.
Пойду все таки сделаю чай.

Я решила не выходить из дома сегодня.
Раз уж выдался внеплановый выходной — значит, проведу его так, как хочу. Имею право. Настроения всё равно нет. Ну, то есть совсем. Его будто выключили рубильником — раз, и темнота.

Я сижу на кухне с чашкой чая, который остыл уже полчаса назад, и смотрю в одну точку на стене. Там ничего нет. Ни картины, ни трещинки, ни пятна. Просто белая стена. Идеальный объект для взгляда, когда внутри — вакуум.

Чувства... их нет. Я будто окунулась в чан с водой и не всплыла. Лежу на дне, смотрю сквозь толщу на искаженный мир наверху, и мне всё равно. Пузырьки воздуха уже закончились, но и дышать как будто не хочется. Просто лежать. Просто быть.

Есть не хочется. Двигаться не хочется. Даже думать не хочется — но мысли всё равно приходят, вязкие, медленные, как патока. Время в моем мире тоже стало патокой — тянется, липнет к рукам, не отпускает.
Я не понимаю, что со мной. Или не хочу понимать. Потому что если начать понимать — придется признать, что это не просто усталость. Не просто последствия дурацкого кошмара. Что-то сломалось внутри. Какая-то шестеренка. Какой-то предохранитель.

Я ставлю остывший чай в раковину и бреду обратно в комнату. Кровать манит своим гнездом, своей темнотой, своей безопасностью.

Залезу обратно. Посплю ещё. Может, когда проснусь — станет легче.
Может, проснусь совсем другой, проснусь и пойму, что это тоже был сон.