В СЕРДЦЕ ТУМАНА (18+)

Вечерний сумрак встретил меня в момент пробуждения.

Я открыла глаза и долго смотрела в потолок. Светлый, обычный, но сегодня он казался другим — будто нависал надо мной, давил своей белизной, своей равнодушной пустотой. Раньше не замечала, какой он тяжелый.

Я высвободилась из спутанного кокона, каши одеял и подушек, села, свесив ноги с кровати. В комнате темно, только полоска света из-под двери да бледный квадрат окна.

Сколько дней прошло?

Два. Три. Я сбилась со счета.

Время текло так вязко, что дни слиплись в один бесконечный ком. Я отлынивала от работы, ссылалась на плохое самочувствие. Соседка верила. Или делала вид, что верит.

Сьюзен... она как курица-наседка последние дни прыгала вокруг меня. Заглядывала в комнату по сто раз на дню, приносила чай, суп, уговаривала поесть. Будто чувствовала — неладное. Не просто простуда, не просто усталость. Что-то глубже, темнее, то, чему нет названия.

Приходили сообщения от Беллы. Несколько штук. Короткие, теплые, обеспокоенные. «Как ты?», «Выздоравливай.», «Мы волнуемся.» А вчера она даже передала через Сьюзен пакетик с лекарствами — витамины, жаропонижающее, какие-то травяные сборы.

Жаль, что они не вылечат меня.

Жаль, что я даже не знаю, чем больна.

Я сижу в темноте, смотрю на свои руки, и они кажутся чужими. Мир будто потерял краску. Всё стало серым, плоским, неважным.

И тут — очередное раздражающее пиликанье.
Телефон на тумбочке загорается. Я смотрю на часы. Пол двенадцатого ночи.
Обычно мне так поздно не пишут.
Тянусь к экрану, провожу пальцем. Сообщение от Беллы.

«Как станет легче, приходи в библиотеку. Я хочу тебе кое-что показать.»

Я смотрю на эти буквы, и внутри впервые за несколько дней что-то шевелится. Не страх. Не радость. Просто... движение, схожее с любопытством.

Не могу больше сидеть запертой в четырех стенах.

Мысль приходит внезапно, но когда появляется — уже не отпускает. Если Белла написала сейчас, в половине двенадцатого ночи, значит, она там. В библиотеке. Наверное, работает допоздна, разбирает книги или готовится к завтрашнему дню.

Я хочу к ней.

Впервые за несколько дней я хочу к кому-то. Хочу говорить. Хочу смотреть на живое лицо. Хочу, чтобы кто-то был рядом — просто был, дышал, смотрел, говорил что-то обычное. Чтобы его тепло просочилось сквозь мою ледяную корку.

Я встаю с кровати, и ноги слушаются лучше, чем утром. Или днем. Или когда там я просыпалась в прошлый раз.

Накидываю на себя длинное платье — оно первое что попалось мне, темное, мягкое и не сильно обтягивало фигуру. Сверху — длинный кардиган из темной пряжи, вязаный, большой, как одеяло с рукавами. Тапочки. Хватит.
Добегу быстро.
Я не хочу сейчас думать о том, что надеть. Не хочу прихорашиваться, рассматривать себя в зеркало. Зеркала последние дни я вообще избегаю — боюсь увидеть там кого-то чужого. Или пустоту.
Я быстро прочесала длинные каштановые локоны гребнем.

У меня есть ключ от входа с кухни.
Я замираю на секунду, вспоминая. Мэри дала мне его давно, на всякий случай. А я пользовалась им пару раз, когда Белла приглашала меня на ночевку в ее комнату. Мы пили чай, смотрели фильмы на ноутбуке, шептались до утра. По секрету, конечно. Чтобы Сьюзен не волновалась, что я где-то шляюсь по ночам.

Сейчас этот ключ кажется мне пропуском в другой мир. В нормальный мир, где есть Белла, есть чай, есть разговоры ни о чем.
Я беру ключ из сумки, выскальзываю в коридор, а оттуда — в ночь.

Воздух холодный, но не ледяной. Осень еще держится, цепляется за последние теплые дни. Я быстро иду по тропинке к библиотеке, тапочки скользят по мокрой дорожке, длинные юбки путаются в ногах.

В библиотеке горит свет.

Я вижу его сквозь щели в шторах — теплый, желтый, живой.
И сердце впервые за несколько дней бьется быстрее — не от страха, а от предвкушения.

Как воришка, я захожу с кухни.

Ключ тихо щелкает в замке, и я замираю, прислушиваясь. Тишина.
Я крадусь по намеченным путям — тем самым, что выучила наизусть. Ступаю с носка на пятку, с носка на пятку, чтобы половицы не выдали меня раньше времени. Глупо, конечно. Я же не вор, я гостья. Но привычка — и какое-то детское озорство — заставляют двигаться бесшумно.
Вот коридор. Вот лестница, ведущая в библиотеку. Вот последняя ступенька — здесь всегда нужно перешагивать, а не наступать, потому что она предательски скрипит. Я перешагиваю.
Заветная дверь.
Я приоткрываю ее медленно-медленно, сантиметр за сантиметром, и заглядываю внутрь.

Свет горит.
Одна единственная лампа на столике заливает комнату теплым желтым светом. Он мягкий, уютный, падает на диван, на книги, на пол — и комната кажется волшебной. Как в детстве, когда читаешь сказки и представляешь себе именно такие места: тихие, теплые, спрятанные от всего мира.

Красиво. Даже слишком.

Но Беллы нет.

Я оглядываю комнату, и сердце на секунду замирает — неужели зря пришла? — но тут же замечаю следы ее присутствия. Она была здесь. Совсем недавно.

На столике стоит кружка. Я подхожу, трогаю пальцами — теплая. Чай еще не остыл. Значит, вышла минут пять-семь назад. Может, в туалет или на кухню за чем-то.

А на светлом диване, том самом, где мы сидели с ней прошлый раз, лежит раскрытая книга. Оставлена страницами вниз — так делают, когда не хотят терять место, но нужно отлучиться срочно.
Я провожу пальцами по корешку. Какая-то старая, в потертом переплете. Не похоже на те книги, что Белла обычно читает — легкие романы, современные детективы. Эта другая. Древняя. Тяжелая.

Любопытство шевелится где-то в груди, но я не решаюсь поднять книгу. Вместо этого сажусь рядом с ней.

Звонкий стук об дубовый пол заставляет меня вздрогнуть.
Я резко оборачиваюсь — и понимаю, что случилось. Пока я садилась на диван, из кармана кардигана вывалился ключ. Тот самый, от кухни. Я наспех сунула его туда минутой раньше, даже не проверив, глубоко ли он лежит.

И вот — пожалуйста.

Ключ весело подпрыгивает, звякает и, будто издеваясь, закатывается прямо под диван. В самую щель, в самую темноту, куда рукой не дотянуться.

Я стону.

— Ну как назло...

Оглядываюсь на дверь — Беллы всё нет. Хорошо. Не хватало еще, чтобы она застала меня ползающей по полу в поисках ключа. Хотя, может, оно и к лучшему? Помогла бы?
Вздыхаю и опускаюсь на колени.
Диван старый, массивный, дубовый — такая тяжелая, добротная мебель, которую уже не делают. Щель между полом и днищем узкая, но рука, если постараться, пролезает. Я зажмуриваюсь от усердия и тянусь как можно дальше, шаря пальцами в темноте.
Пальцы нащупывают что-то металлическое. Ключ!

Но рядом с ним — еще что-то.

Кожаное. Старое. С тиснением.

Я замираю, обхватываю пальцами находку и осторожно тяну на себя. Вместе с ключом.

Выпрямляюсь, сидя на пятках, и смотрю на то, что держу в руках.

Дневник.

Тот самый. Который несколько дней назад стал причиной недопониманий. Из-за которого Белла так странно на меня смотрела, из-за которого я чувствовала себя неловко.
Он лежит в моей ладони тяжелый, теплый, будто живой.
Кожаная обложка потерта по углам. Застежка — старинная, медная, с маленьким замочком, но не заперта.
Я смотрю на него. Смотрю на дверь, откуда вот-вот должна появиться Белла. Смотрю снова на дневник.
Я не думаю. Просто не думаю — пальцы сами срывают застежку, распахивают дневник на случайной странице.

Без разрешения. Без стыда. Без мыслей о том, против ли хозяин.

Глаза бегут по строкам, выхватывают слова, дату, почерк — мелкий и аккуратный. Женский.

***

Десятое сентября.
Отец на ужине заявил мне, что я должна выйти замуж.

Замуж за того, кого не люблю. Я думала, меня минует судьба быть проданной в угоду бизнесу. Ведь брак по расчету для меня равноценен продажи как человека...как личности. Я должна буду стать трофейной женой, быть грелкой для постели, благочестивой супругой для других. Да и родить детей нелюбимому... осознавать это невыносимо. Я много раз говорила отцу, что я сбегу, я не смогу.
Я не хочу так жить, я не хочу выходить за нелюбимого, когда мое сердце отдано другому...

***

Строка обрывается. Дальше — расплывшееся пятно чернил. Будто капнула вода. Или слеза.

Я смотрю на дату 10.09.1982

Тридцать с лишним лет назад.

Пальцы листают дальше — быстро, жадно, будто одержимые. Некоторые страницы склеились от времени, и приходится их разделять осторожно, боясь порвать. Некоторые изуродованы — пятна, разводы, следы упавших капель. Я почти вижу, как она плакала над этими строками. Чувствую это почти физически.

Что вообще делает эта вещица здесь? В библиотеке, под диваном? Кто она была?
Я пролистываю дальше и останавливаюсь на другой странице.

***

Четырнадцатое сентября.

Через несколько дней я встречусь с женихом. Я уже ненавижу его. Если я пойду сейчас к отцу... если упаду на колени перед ним... если все расскажу, может он поймет? Я объясню ему, что я люблю другого.
Люблю. Не просто нравится, не просто симпатия. Люблю так, что сердце разрывается от одной мысли потерять. Люблю так, что ночью не спится, что днем мысли только о нем, что каждое прикосновение судьбы без него кажется пыткой.

Что я не могу выйти за того, за кого ему надо.

Не могу. Не физически — морально. Душа не выдержит. Тело станет чужим. Жизнь превратится в бесконечный серый день без просвета.

Двадцатое сентября.

Я видела его сегодня. Моего "жениха".

Транспортные компании, принадлежавшие отцу, нуждаются в финансировании. Он нашел того, кто может помочь ему. И почему он обратился к этой чертовой семье.
Он старший сын. У него мертвые глаза и руки, которые, я знаю, убивали. Не на войне — в жизни. Он смотрел на меня как на красивую вещицу. Как на приложение к активам отца, которые скоро станут его.

Я сидела за столом, сжимала салфетку так, что ногти побелели, и слушала, как они обсуждают дату свадьбы. Мою дату. Мою смерть.

Отец улыбался. Впервые за долгое время улыбался. Я видела в его глазах расчет — сделка состоялась, бизнес спасен. А я... я просто деталь.

Когда он ушел, отец сказал: "Не позорь меня. Будешь хорошей женой. Или пожалеешь".

Я уже жалею. О том, что родилась женщиной в этой семье.

...

Ночью я сбежала. Я бежала навстречу смерти или к своему возлюбленному — иначе было нельзя. Но новость о том, что меня выдают замуж, не разозлила его, а скорее заинтересовала. Это ранит меня сильнее всего. Он велит мне выйти за другого. Но как я могу? Говорит, это будет нужно и для его дел, что брак будет фиктивным и не будет значить ничего. Он обещает любить меня и жить ради меня, а я стану его глазами в доме будущего мужа. Он обещает мне украсть меня после. Увезти. Я согласна. На всё, лишь бы быть рядом с ним. Согласна на все чтобы быть счастливой. С Артуром.

***

Я прониклась этим текстом. До дрожи. До кома в горле.

От него веет печалью — тяжелой, осевшей на бумагу, въевшейся в чернила. Она здесь, в каждом слове, в каждом росчерке пера, в каждом восклицательном знаке, который ставила дрожащая рука.

Глупая?

Может быть. Может быть, глупая — раз не увидела, раз поверила, раз согласилась на эту жертву во имя любви, которая оказалась... чем? Расчетом? Использованием?

А может, просто несчастная.

Самая обычная несчастная девушка, которую судьба загнала в угол. Которой отец продал за деньги. Которую любимый превратил в пешку в своей игре. Которая оказалась между молотом и наковальней и выбрала — выбрала то, что казалось единственным шансом сохранить хоть что-то.

Она писала это, не думая, что кто-то когда-нибудь прочтет.
Я закрываю дневник и прижимаю его к груди. На секунду — всего на секунду — мне кажется, что я чувствую тепло ее рук. Ее боль. Ее отчаянную, слепую веру в то, что всё будет хорошо.

Бедная девочка.

Бедная, глупая, несчастная девочка.

Я не знаю, чем закончилась ее история. Не знаю, выжила ли она. Не знаю, дождалась ли своего Артура или сгинула в том страшном доме с женихом-монстром.
Но я знаю одно: ее голос теперь со мной. Ее строки въелись под кожу.

Я смотрю на дневник в своих руках и не знаю, что делать.

Прячет ли его здесь владелица? Или он просто затерялся много лет назад, упал, закатился под диван и пролежал там десятилетиями, ожидая, пока кто-то найдет?

Я не решаюсь его забрать.

Я случайная гостья в чужой жизни, подсмотревшая в замочную скважину то, что не предназначалось для чужих глаз.
Но я вернусь. Я буду приходить снова и снова. Страница за страницей. Запись за записью. Я хочу узнать, что за судьба ждала ту девушку.

Осторожно, бережно, будто держу в руках не старую книгу, а живое сердце, я опускаю дневник обратно в темноту под диваном. Туда, где он лежал долгие годы. Пусть лежит дальше — до следующего раза. Пальцы отпускают обложку, и дневник с тихим шорохом исчезает во тьме.
И в ту же секунду я слышу.

Шаги.

Четкие, приближающиеся. Кто-то идет прямо сюда.

Я замираю на коленях, сердце пропускает удар. Дверь распахивается. На пороге стоит Белла.
Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с пакетом в руках. Смотрит на меня, застывшую на коленях, и улыбается.

— Ты пришла! — выдыхает она с явным облегчением. — А я уж думала, ты не встанешь сегодня. Смотрела, смотрела на телефон — тишина. Пошла чайник поставить, вернулась — а ты тут. Сидишь на полу, как нашкодившая кошка.

Она смеется и ставит пакет на столик.

— Вставай давай. Я тут вкусностей принесла. Будем чай пить и болтать. Ты как вообще? Выздоровела? Ты так сладко уснула тогда, в машине, видимо ты была уже прохворавшей.

Я смотрю на нее и чувствую, как напряжение потихоньку отпускает.
Я встаю, отряхиваю колени и улыбаюсь в ответ.

— Да вроде получше. Решила вот... проведать тебя. Думала, ты тут одна работаешь.

— Одна и работаю, — Белла уже колдует над пакетом, доставая печенье и какие-то свертки. — Но теперь не одна. Садись, рассказывай. А то я волновалась.

Я сажусь на диван. Прямо над тем местом, где под ним лежит дневник. И чувствую его присутствие каждой клеточкой тела.