В СЕРДЦЕ ТУМАНА (18+)

Ветер задирал мое пальто, пока я направлялась к дому. Холодные порывы воздуха будто выгоняли меня из сада, подталкивая в спину. Сорванные листья кружили в безумном танце, цепляясь за мои туфли, пока тяжелые тучи нависали над садом, как гневное божество, готовое обрушить свою ярость.

Слова Кристиана звучали в голове, как колокольный звон — густой, навязчивый, неумолимый. Почему он так сказал? Разве я виновата, что Белла... как с этим связана я...?

В памяти всплывало её лицо — бледное, с тенью боли в уголках губ, глаза, в которых читалось разочарование, а может это было от чувства предательства? Ее слезы проливались из-за меня? Мысли утягивали меня на дно, в пучину догадок и теорий.

Я остановилась, прижав ладони к замершим щекам. Но в голове лишь гудел ветер, смешиваясь с нарастающим гулом крови в ушах. Я подняла лицо навстречу холодным, освежающим каплям дождя.
...
Оставив Барона в его комнате я направилась в холл особняка, и сразу окунулась в душную роскошь — воздух, пропитанный ароматом дорогой кожи и вощёного красного дерева,   хрустальные люстры, чьи подвески дрожали от моего резкого вдоха. Под ногами бесшумно пружинил ковёр, узоры которого напоминали сплетение змей.

Медленное тепло размораживало не только кожу, но и душу. И вместе с этим тысячи иголочек под кожей кололи меня, словно сама жизнь настойчиво стучалась в мои онемевшие пальцы, доказывая: ты здесь. Это настоящее.
Моя жизнь обычно была размеренной и расписанной по четкому графику,  но эта неделя выбивала меня из колеи.
Рядом с Кристианом мир сжимался. Страх был не эмоцией — он был вкусом железа на языке, мурашками на затылке, звериной настороженностью в каждом мускуле. Он не угрожал словами. Он был самой угрозой, тихой и абсолютной. Мое нутро, шептало одно-единственное, что он опасен.

Это ощущение разрывало меня на части. Адреналин, бьющий в виски рядом с ним, был жестоким и ясным доказательством, что мне не только страшно, но то, что мне это приносит удовольствие. Во мне еще может что-то петь, кричать, метаться — не только тихо истлевать от горя. И в этом диком напряжении мой запутавшийся разум начал путать проводки. Страх и желание сплелись в один тугой, жгучий узел. Тот самый инстинкт, что кричал "беги!", теперь шептал "прикоснись...".
Я реагирую неправильно. Странно. Извращенно, может быть. Я боюсь его, но мне нравится... этот трепет. Он обжигает, это чувство— настоящее, всепоглощающее, выжигающее паутину скорби, что заставляет меня захмелеть. Я будто схожу с ума.

На днях был не сон, а наваждение. Зловещее и притягательное, оно подкосило не тело, а сам разум, оставив трещину, в которую хлынул мрак и... странное, сладковатое пламя. Я грешна в своем желании. Грешна до самой сердцевины. Он — не тот, на кого можно смотреть, не то что желать.
Между нами — пропасть, высеченная из другого мрамора судьбы. Он рожден с золотой ложкой во рту, но это слишком мелко сказано. С молчаливой, неоспоримой уверенностью, что всё — земли, дома, люди, их судьбы — уже лежит на серебряном подносе, предназначенном ему. Он с детства не хотел наследства — он дышал им как воздухом. Для него власть — не цель, а данность, как гравитация.
А я... я из мира, где ложки бывают только жестяные, и те нужно крепко держать, чтобы не уронить. Моё желание — не просто ошибка. Это кощунство. Это попытка тени прикоснуться к солнцу, которое её же и сжигает. Он — из рода, где фамилии высекают на страницах истории. Я — из тех, чьи имена стираются дождём на безымянных камнях.

Дурацкий день... дурацкая неделя... дурацкая я...

Пауза...Не бегство, а полная, глухая остановка. Как если бы сердце перестало биться на такт, чтобы услышать тишину. Вся эта паутина — липкая, запутанная, сотканная из страха, желания и чужих решений — должна распутаться. А для этого нужно выйти из её центра. Сделать шаг назад. Прийти в себя.

И первая точка над «i» — Белла. Всё безумие началось с нее и теперь всё упирается в неё.

Я должна узнать, в чем я причастна?
С кем свадьба? Почему сейчас? Почему эта атмосфера всеобщей тайны, где даже воздух кажется сговорившимся?
Разговор с Беллой — это не просто сбор сплетен. Это возвращение к берегу. К здравому смыслу, к простым вопросам, к правде, не обёрнутой в шелк интриг.
С неё и начнётся распутывание.
До пробуждения Беллы оставалось чуть больше часа, я совмещу приятное с полезным, займу себя делом и дам ей отоспать положенное.
Я выбрала поливку цветов. Простое, почти медитативное занятие. Медленно, от подоконника к подоконнику, я начала свой тихий обход. Руки были заняты, а мысли... мыслям я дала свободу течь, как воде из носика лейки. Не пыталась их остановить или упорядочить. Просто наблюдала, как они кружатся вокруг предстоящего разговора. Это был не побег, а подготовка. Я поливала не только цветы, но и иссохшую почву собственного спокойствия, давая ей напиться перед бурей вопросов.

Логично было оставить библиотеку напоследок. Не только потому, что цветов там было больше, а потому, что атмосфера в той комнате всегда была иной. Густая, насыщенная тишиной, в которой пылинки, кружащиеся в луче света, казались носителями забытых мыслей. И именно там, среди полок, уставленных тяжёлыми томами, Белла устроила свой главный цветочный клад.

Я приоткрыла массивную дверь. Воздух встретил меня прохладой и сложным букетом — запахом книг, духов и растений. Прямо у высокого окна с витражным подоконником цвела целая джунгли. Не просто горшки на полке, а каскад лиан, свисавших с дубовой консоли, роскошная монстера, раскинувшая свои перфорированные листья-ладони, и несколько орхидей, чьи причудливые формы напоминали застывших бабочек.

Поставив лейку, я на мгновение замерла. Здесь, в этой тишине, под пристальным взором корешков книг, мое внутреннее смятение казалось особенно громким. Я медленно начала поливать.
Каждое растение здесь Белла выбрала не случайно оно должно быть теневыносливое, способное цвести даже в отсутствие прямого солнца и неприхотливое.
Взгляд неосознанно цеплялся за потертый дневник, он все так же выбивался своим видом из комнаты, он будто был абсолютно инороден, обычный, потертый, я даже бы сказала невзрачный, на фоне цветных корешков новых книг, аккуратных глиняных горшков и искусных полок.

Я потянулась поправить столик, и краем рукава, случайно я задела его. Он ловко упал на пол, и податливо раскрыл страницы, ровно посередине дневника. Я не хотела читать. Клянусь, не хотела. Но слова, крупные, с нервным нажимом, впились в сознание прежде, чем я успела отвести глаза:

«...как я могла, почему он, я же искренне люблю его...почему он так со мной поступает...»

Это было не просто сомнение. Это была агония, выплеснутая чернилами на бумагу. Страницы были местами набухшими, видимо данный текст сопровождали слезы и боль, настолько острая и личная, что её прикосновение обжигало.

Я захлопнула дневник резко, с глухим стуком, будто меня застукали на месте преступления. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели.

Теперь мне точно нужно узнать у подруги ее боль, я все это время не замечала отчаяния? Не могу поверить, что даже с ролью друга я справляюсь отвратительно, раз не смогла заметить это раньше. Это уже не просто её тихая тревога, это- любовь. Искренняя, настоящая, но видимо болезненная и непростительная.

Я не смею читать дальше. Но и не могу сделать вид, что не видела. Эти слова теперь будут звучать в голове, накладываясь на её улыбку, на её заботу, на её готовящееся свадебное платье.

Время вышло. Час истёк. Но я уже не могла прийти к ней просто с вопросом о свадьбе. Потому что теперь я несла с собой её отражённую боль и груз знания, которого у меня не должно было быть.

Я медленно, будто во сне, поставила лейку на место, положила дневник на столик, где он и лежал. И направилась к ее комнате.