В СЕРДЦЕ ТУМАНА (18+)

На несгибаемых, будто деревянных, ногах я поплелась к её двери. Каждый шаг отдавался глухим стуком.
Я постучала. Стук прозвучал робко, предательски выдав мою неуверенность.

— Войдите!— голос из-за двери прозвучал неожиданно бодро, даже жизнерадостно. В нём не было и тени той ночной агонии, что я только, что читала в дневнике.

Этот контраст ошеломил. Сердце сжалось ещё болезненнее. Я толкнула дверь.

Белла сидела у окна, заплетая на скорую руку толстую русую косу. В отражении зеркала её лицо было спокойным, освещённым утренним солнцем. Она обернулась, и на губах играла привычная, тёплая улыбка.

— А, это ты! Уже вся в работе? — начала она.

Но я стояла на пороге, не в силах сдвинуться с места, не в силах ответить на эту обыденность. Моё лицо, должно быть, было достаточно мрачным. Потому что её улыбка медленно сползла, уступив место настороженному, проницательному взгляду. Она смотрела на меня — на мои пустые, сжатые в бессильные кулаки руки, на мой, вероятно, бледный вид — и понимала. Понимала без слов.

Тишина повисла в комнате.

— Что случилось? — спросила она наконец, и её голос был уже не бодрым, а тихим, острым, как лезвие. В нём не было страха, но была готовность.
— Извини, что с самого утра пришла к тебе с ворохом вопросов, но я не могу молчать. - начала я. —  Поделись со мной, пожалуйста, что за свадьба? Ты влюблена в кого-то? Я виновата в чем-то?
Белла смотрела на меня будто на полоумную, одна бровь все выше поднималась с каждым исходящим от меня вопроса.
— Не совсем понимаю о чем ты говоришь, да наша семья заключила договор о браке, но я с детства понимала, что так будет. Так устроен наш мир.

Я замерла, её слова, произнесённые таким спокойным, почти отстранённым тоном, были так обыденны для нее. Это была не внезапная новость. Это был приговор, вынесенный давным-давно, о котором я просто не понимала.

«Так устроен наш мир».

Эта фраза прозвучала как щелчок замка. В моей голове пронесся вихрь воспоминаний: наши с Беллой разговоры о будущем, полные туманных «надо» и «так принято»; её редкие, погасшие взгляды, когда речь заходила о семье; её необъяснимая усталость в последнее время. Я думала, это учеба, стресс. А это была тихая капитуляция.

— С детства? — мой голос прозвучал хрипло, чужим. Я разжала ладони, на которых отпечатались следы ногтей. — И ты... согласна? Ты даже не сказала мне.

Белла отвела взгляд.
— Говорить? — она горько усмехнулась, но в углах её глаз не было веселья. — Что это изменит? Это договор. Дело решенное. Ты знаешь мою семью.
— Я знаю тебя! — вырвалось у меня, и в голосе зазвучала отчаянная, бессмысленная надежда. — Белла, это же твоя жизнь! Ты можешь... ты должна...
— Должна что? — она резко обернулась, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый острый, режущий огонь, который я так любила в ней. Но он тут же погас, захлестнутый привычной сдержанностью. — Восстать? Разорвать связи? Остаться ни с чем? Это не роман, в котором всё решает одно смелое решение. Это реальность. Ее реальность.

— Его зовут Артур, — тихо сказала она, словно сообщая погоду. — Из семьи Ганн. Мы встречались три раза. Он... корректный. Церемонный. И тем более у наших семей есть общие интересы в бизнесе.

В её описании не было ни капли тепла. Только холодные, отполированные факты, как камни на берегу.
— И что теперь? — прошептала я.
— А теперь, — Белла обернулась. На её лице была странная, неживая улыбка, которая пугала больше любой гримасы боли, — я должна выбрать платье. И тебе придется мне помочь. Потому что ты — моя свидетельница. И кроме тебя, мне некого попросить.

Тишина, повисшая после этих слов, была густой и тяжёлой, как свинец. В ней не было места ни протестам, ни утешениям. Была только голая, некрасивая правда и долг, протянутый, как тонкая нить.

Слова сорвались с моих губ неловко и торопливо, как будто я пыталась выплюнуть горячий уголь.

— Я видела твой дневник, — выпалила я, и тут же схватилась за эту мысль, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — Видела, что там написано... Случайно, я не хотела...

Мой голос превратился в сбивчивое лепетание, полное оправданий, которые висели в воздухе жалко и беспомощно. Я не могла отвести взгляд от её лица, выискивая в нём хоть каплю смущения, вспышку гнева или хотя бы удивления.

Но Белла просто смотрела на меня. Спокойно. Чисто. Её брови чуть приподнялись в вопросе, но в глазах не было ни тени той бури, которую я ожидала.

— Я не веду дневников, — произнесла она. Её голос был ровным, как гладь лесного озера в безветренный день. В нём не звучало ни раздражения, ни обмана. Только констатация простого, неоспоримого факта.
Эта уверенность ошеломила меня сильнее любой отповеди. В голове зашумело, картинки из библиотеки смешались с её невозмутимым лицом.

— Но как же... тот, в библиотеке? — выдавила я, показывая большим пальцем в сторону комнаты, откуда я только, что и пришла. Моя уверенность, та самая, что горела во мне всего минуту назад, теперь треснула и стала рассыпаться, как старая штукатурка. — Это же твой? Тот, в кожаном переплёте, на столике?

Теперь уже на её лице расцвело настоящее недоумение, медленное и глубокое. Она слегка склонила голову набок, словно пытаясь расслышать смысл в абсурдном наборе звуков.

— Нет, — покачала она головой, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, почти невесомая улыбка, но не радостная, а та, что бывает от странной нелепицы. — Я... я думала, это ты его обронила. Я же спрашивала тебя за него, помнишь? Ты вчера весь день витала где-то в облаках,... Я даже слегка фыркнула на тебя, — она слегка пожала плечами, — думала, ну как можно быть такой рассеянной и оставить такую... личную вещь прямо у нас в библиотеке.

Тишина, которая воцарилась после её слов, была иного качества. Она не была тяжёлой от невысказанной боли, как минуту назад. Она была лёгкой, звенящей и абсолютно пустой. Мы смотрели друг на друга через внезапно возникшую пропасть. Моя реальность — с её тайным дневником, полным тоски и отчаяния, который я приписывала ей, — разбилась вдребезги о каменную стену её искреннего неведения.

И в этой новой, хрупкой тишине родился вопрос, холодный и острый, как осколок льда. Если не её дневник... и не мой... то чей он? Чьи сокровенные, отчаянные мысли навсегда впитала та старая бумага? И что они делали в самом сердце дома Беллы, затерянные среди книг, хранящих лишь сухие законы и давно забытые договоры?

— Ладно, хорошо, — выдохнула я, сдаваясь под тяжестью её чистого, неподдельного недоумения. Дневник отступил на второй план, сменившись новой, более острой тревогой. — Дневник не твой. Тогда... скажи, пожалуйста, — голос мой дрогнул, стал тише и уязвимее, — как я могла тебя обидеть? Может, я как-то виновата в твоём браке с... с Ганном?

Последние слова сорвались в спешке, запутанно, выдавая хаос в моей голове. Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку, пытаясь найти хоть какую-то причину, хоть какую-то точку опоры в этом рушащемся мире.
Но реакция Беллы была не той, что я ожидала.

— Постой, — её голос стал твёрже, острее. — Откуда ты вообще взяла эту... информацию? И что случилось, что ты вдруг решила, будто в чём-то виновата? Говори.

Её тон был не обвиняющим, но требовал ясности. И под этим взглядом, проницательным и твёрдым, моя оборона окончательно рухнула.
Чувство стыда, острое и жгучее, подступило к горлу. Я опустила глаза, смотря на узор паркета, и начала говорить. Слова выходили сбивчиво, путано, перескакивая с события на событие.
Я начала рассказ, упоминая все, что творилось вокруг меня эти пару дней, мои внезапные и странные встречи, загадочные диалоги, все было пересказано мной залпом. Умолчала я только одно об одном, о пикантном сне, и то как он на меня повлиял.