Лавка Аваддона

Юродивый — изгой общества, это чудаковатый, не слишком приятный, иногда даже сумасшедший тип, которому тем не менее доступна истина.
Вернее, не «тем не менее». Святой дурак знает истину именно потому, что он отверженный. Тот, кто не вписывается в общественную структуру, может свободно высказать неудобную правду или поставить под сомнение то, что остальные считают само собой разумеющимся. <...>
В современном мире ближе всего к юродивым люди, разглашающие секретную информацию из соображений морали. Они готовы поступиться верностью своей организации, а часто и поддержкой товарищей ради разоблачения мошенничества и обмана.

«Разговор с незнакомцем», Малкольм Гладуэлл

           
Наблюдатель пересмотрел эпизод двухнедельной давности. В левом верхнем углу экрана снова горели цифры 07-08-2029, а Док был ещё жив. Хотя бы на этой записи.

            Ночь, разрушенная кладбищенская ограда с одной стороны, сосновый бор — с другой. Док с трудом повернул инвалидное кресло в сторону леса. Ни колеи, ни тропы. Только подмерзшая грязь вперемешку с опавшей прошлогодней хвоей, шишками. И одинаковые деревья кругом.

— А-а-а! — раздался визг Вавиловой так, что послышался шум крыльев распуганных птиц. Здесь, в отличие от голодных городов, они ещё остались.

— Да тихо ты, — шикнул на неё Док, закрывая рот подопечной рукавом своей куртки. Выглядел он, скорее, измотано, чем опасно. Лицо покраснело, на лбу испарина, куртка нараспашку.  — И так еле едет эта колымага по грязи. Доберёмся, всё объясню. Посиди молча. Пожалуйста, — процедил он сквозь зубы, преодолевая очередное препятствие в виде торчащих и переплетенных корней деревьев. — Или вколю седативное. Отпускаю руку?

Вавилова согласно промычала.

Что-то промелькнуло между стволами деревьев. Врач замер на минуту.

— А-а, у-ф-ф, лось.

Сосны, сосны, местами березы. И между ними петляло инвалидное кресло, казалось, бесцельно. Но док периодически сверялся с бумажной картой и старым компасом. Из-за феномена бокового смещения без техник ориентирования можно бесконечно петлять кругами в лесу, стоит уйти даже на сто шагов от трассы. Фокус правой ноги.

— Да куда Вы меня везёте? — возмущалась Вавилова. — Сказали же, что до дома. Что происходит?

— А сказал бы правду, вот фиг бы ты послушалась и поехала со мной. Упёртая, как не знаю кто, — Док остановился передохнуть.

— Вы меня убьете? — Вавилова дрожала, но так и не встала с инвалидного кресла.

— Да нет же. Навестить кое-кого приехали. И поговорить с тобой начистоту, — по шее врача стекала струйка пота, а у Вавиловой наоборот стучали зубы.

Ещё через час Иван Петрович провел ладонью по пню, хмыкнул и двинулся дальше. Остановились они перед оврагом. Внизу валялся металлолом: торчала труба, рядом с ней огромные оцинкованные листы.

— Пр-р-р, — врач издал звук на манер лошади, — приехали. Вставай. За мной.

— Где мой виметр? Сняли же, чтобы Вас не отследили. Обманываете, значит, все-таки.

— А-а, фиг с тобой, — Док боком полез вниз по оврагу и крикнул. — Фонарь тебе не оставлю. Или лезешь со мной, или сиди в темноте, пока не вернусь. Ма-а-ам? — позвал он.

Тело врача уже наполовину скрылось где-то, сразу же стало совсем темно. И всё же Док высунулся, осветил лицо Вавиловой своим налобным фонарём:

— Хотел бы убить, — снова крикнул он сквозь свистящий ветер, — не стал бы откачивать сегодня в экспериментальной палате. Ну-у! Говорю же, безопасно там.

Девушка двинулась на свет фонаря и вскоре исчезла сразу за Доком. Дверь землянки затворилась.

Док зажег оплывшую свечу и погасил налобный фонарик. Внутри оказалось крохотное помещение примерно два на два метра, обшитое струганными, но нешлифованными досками. Грубый бревенчатый столик посередине, по обе стороны от него деревянные лежанки, а на них чистые спальники. В изголовье два огромных рюкзака, а на полу две пары походных ботинок разного размера. Одна стена была увешана разными инструментами: топор, пила, альпинистские веревки, рыболовные снасти, противогазы. К другой прибиты ребром две доски, вроде полок. На них лежал компас, консервный нож, карта, несколько злаково-ягодных батончиков в плотной пищевой плёнке, свертки из пастилы, маленькое радио на батарейках, баночка с пищевой солью, огниво, лупа, фольга, Библия и книга «Выживание в период Великой скорби» с изображением белого медицинского креста на кроваво-красном фоне.

На крючках с внутренней стороны двери висели дождевики.

Иван Петрович пошарил руками по полке, потом начал потрошить рюкзаки, вытаскивать наружу какие-то таблетки, одежду, носки. И всё время приговаривал, как в бреду: «Этого не может быть. Не может быть. Не может быть».

— Вы здесь живёте? Зачем меня сюда привезли? Вы этот что ли? Как его... Преппер [78]? Или бушкрафтер [79]?

Док схватил Библию, потряс её, перелистал страницы, затем поднял ботинок, лежащий возле спальника, провел пальцем по подошве и явно расстроенный бросил его обратно.

— Что Вы ищете? — Вавилова уже не могла молча наблюдать за паникой Ивана Петровича.

В итоге Док вписался кулаком в бревно на стене, завопил от боли и рухнул на один из спальников.

— Неужели это правда? — он со стеклянным взглядом растирал ладонями свою отросшую щетину, запускал руки в кудрявые волосы, выглядел растерянным и измотанным. — Но я же видел свежие следы от срезанных трутовиков.

Говорить сейчас с Доком было бесполезно. Выглядел он болезненно, белки его глаз будто поймали в авоську, вязанную из красных ниток. Руки дрожали.

Вавилова взяла руководство по выживанию с полки, села, прислонившись спиной к стене, и открыла книгу на первой странице:

«Если Вы читаете это руководство, то, возможно, Вас оставили».

Кто оставил?

Она перевернула ещё несколько страниц:

«Когда узнаете об этих событиях, пора направляться в горы, если вы еще не там, и запускать свой план выживания».

Автор подробно описывал методы очистки воды от радиоактивного йода с помощью ведра, песка, глины и полотенца, копчения мяса возле костра, рекомендовал список предметов первой необходимости и советовал постоянно передвигаться, не задерживаясь на одном месте, дескать, так шансы остаться в живых увеличатся.

Завершалось стостраничное пособие словами:

«Даже если Восхищение уже произошло, вы всё равно можете прийти к Господу! Ещё не поздно».

— Что за бред? О чём это? — спросила Вавилова, встряхивая книгой перед лицом Дока. — Что ещё за Восхищение? Кто кем восхищается? И зачем куда-то бежать?

Врач сидел ссутулившись, смотрел в одну точку и будто не слышал вопроса девушки.

— Э-эй, — девушка ещё раз попыталась привлечь внимание Дока.

— Я чуть не с пеленок слышал об этом. Каждый. Божий. День. Сначала боялся, а потом год за годом, десятилетие за десятилетием ничего не происходило, — Иван Петрович по привычке опять возил крестик вдоль цепочки на шее, как вагонетку по канатной дороге. Вправо-влево, вправо-влево. —  Каждое поколение служителей говорило со сцены, что вот-вот уже. Ждали Пришествия, и они умирали, так и не дождавшись. А потом поступил в мед. И на первой же паре по биологии поведения человека препод спросил: «Кто согласен с теорией эволюции?» Все вокруг подняли руки. Кроме меня. И тогда Светлячков спросил: «Во что же Вы верите, если не в науку?» Я струсил, духу не хватило, соврал, сказал, что задумался и не расслышал его вопрос.

«А свобода воли есть?» — снова искушал преподаватель.

И здесь мнения разделились, а Светлячков гарантировал, что к концу семестра убедит нас, что это философское понятие — устаревший миф. Он показывал на лекциях видеозаписи сомнительных экспериментов, когда двигательная зона мозга уже активизировалась до того, как испытуемый принимал решение совершить какое-то действие. Якобы мозг уже запускал исполнение за сотни миллисекунд до того, как делался осознанный выбор. Если ты не в ответе за себя, то упраздняется и понятие «преступление». Нет преступления — не должно быть и наказания. Нет свободы воли, следовательно, нет и греха. Нет грешников и праведников. А это подразумевает, что нет рая и ада. Профессор говорил: «Мы же не наказываем полугодовалых детей за то, что те бесконтрольно мочатся, что-то роняют и разбивают. Мы ограждаем их от потенциально опасных вещей. И если малыш спалил дом, это значит лишь одно: за ним плохо присматривали». А теперь этот Светлячков промыл мозги всей стране и советы главе Альянса раздает, такой же «электромясорубке».

К тому времени смертельно устал от этих передаваемых из уст в уста апокалиптических страшилок. Я был совсем молодым, хотелось жить и жить. Девочка из церкви френдзонила меня с самой школы, а я только ради неё продолжал играть на гитаре в хоре, потому что так мы виделись на репетициях. А когда признался ей в чувствах, стало понятно, что общаться дальше уже невозможно. Так я отвалился от тела Христова, как принято у христиан называть церковь.

А родители нет. У мамы всегда была только одна тема для разговоров: тот пророк сказал, что мы уже входим в семилетний период, а этот предупредил, что наступят жестокие гонения последнего времени, доселе невиданные. Во время встреч с друзьями они обсуждали варианты выживания: кто-то хотел купить трейлер и уехать на нём в какую-то глушь, кто-то искал племена, до которых ещё не добралась цивилизация. Родительская квартира превратился в базу альпинистов. Они постоянно покупали новое снаряжение, изучали технологии дегидратации овощей и мяса, заказали прибор для вакуумной упаковки. А потом поняли, что не утащат столько всего в рюкзаках.

Родители казались мне ограниченными, зацикленными. Готовились, готовились, готовились. Но если всю жизнь готовиться, то когда же жить? Я уже не хотел больше слушать об этом, хотел путешествовать, заниматься наукой, стать выдающимся ученым, найти способ лечения неизлечимых больных. Меня взяли в лабораторию под Новосибирском, работающую с редкими вирусами, разработкой вакцин и новых лекарств. Что уж таить, прославиться тоже хотел. И вот теперь их забрали, а меня оставили.

У нас возле дома был котенок. Мама как-то вынесла ему в салфетке несколько кусочков вареной курицы. Пока тот всё боялся подойти, подскочил взрослый, резвый кошак и сожрал курицу. Тут и мелкий осмелел, схватил зубами оставшуюся бумажную салфетку и радостно помчался с ней в кусты. Вот и меня развели, как дурачка, погнался за салфеткой, ничтожным, а то, что действительно ценно, позволил украсть.

Теперь скитаюсь с укусом крысы, сбежавшей из клетки нашей же лаборатории. В медикаментозном рабстве у работодателя.

Док закатал штанину. Под ней выше щиколотки краснела воспаленная язва размером с куриное яйцо. Иван Петрович достал ампулу, упаковку с одноразовым шприцем и быстро ввел жидкость в вену.

— Куда забрали Ваших родителей? Кто? — воспользовалась перерывом Вавилова.

— Когда вчера по новостям объявили о массовом исчезновении верующих людей, я должен был убедиться сам. Если это оно, то моих родителей точно забрали бы.

— Но браслеты же...

— Не было у них браслетов. Они восприняли их как знак начала последнего времени. Бросили всё и с одними рюкзаками переехали сюда. Это их убежище. Потому и снял с тебя браслет. Во-первых, чтобы нас не засекли вместе (ничего хорошего за это не светит), а во-вторых, не хотел никого навести на след родителей, если бы они были ещё здесь, — Док поглаживал куртку одного из родителей.

— И кто их похитил, по-Вашему?

Иван Петрович усмехнулся:

— Похитил? Не поверишь... Сам Бог. По крайней мере так они верили. Настоящих верных детей Своих Он заберет за одно мгновение, это и есть Восхищение Церкви. И тогда сам дьявол развернет своё мировое господство — самый страшный период в истории Земли, конец Света с невиданными катастрофами. Когда-то я целые стихи отсюда цитировать мог, — Док потряс Библией.

— И Вы, медик, ученый, верите, что люди могут вот так бесследно исчезнуть?

— Ещё в девяностых математически при помощи формул доказали возможность квантовых перемещений. Смогли же ученые телепортировать единичные кварки на удаленные расстояния. Не берусь объяснять в деталях. Я не физик, но и они не отрицают такую возможность. По одной из научных теорий пространство и время может искривляться, образуются туннели — кротовые норы. Так из одной точки Вселенной можно «суперэкспрессом» через такую нору оказаться в другой удаленной от неё локации.

— А почему Вы исключаете вероятность того, что они просто покинули это убежище и перебрались в другое место?

— Потому что всё на месте. Не могли они уйти налегке. Без рюкзаков. Без обуви. Кто-то недавно срезал с пня грибы-трутовики, а на подошве ещё не просохла грязь. И исчезли все эти люди одновременно. Это спецслужбы подозревают их в какой-то подпольной деятельности, мобилизации для протестов или даже в ритуальных убийствах. Я же слишком хорошо знаю мышление настоящих христианских общин. Их всегда незаслуженно поливали грязью. Меня впервые принесли в церковь двухмесячным младенцем на пасторское благословение. И так я и ходил туда, пока не поступил в медицинский.

— Зачем я здесь? И где мой виметр? — Вавилова медленно выводила разговор на тему, которая беспокоила её непосредственно.

— Браслет твой дома. На собаке. Конфисковали двоих овчарок у полицейских. Пока чипы им ещё не поставили. У собак пульс и температура тела в покое очень схожи с человеческими. Вот и надел одной из них твой виметр, вколол седативное и уложил спать в твоей квартире вместо тебя. А второй пёс лежит с моим браслетом на заднем сиденье в машине. Заодно часы сна наматывает для меня, иначе из-за недобора суточной нормы автомобиль не поедет никуда. Везде забота о нашей «безопасности и здоровье», — Док недовольно фыркнул.

— И зачем я Вам нужна здесь? За компанию что ли? Или боялись в одиночку ночью в лесу заблудиться? — съёрничала напоследок Вавилова.

— Маму твою я лечил, — после этих слов Дока улыбка на лице девушки моментально пропала. — Пока эту программу не закрыли и не прекратили финансирование. Знаю всё, знаю, как тебе несладко было, знаю, как она медленно и мучительно умирала. Потому и так и сяк от винта давал тебе, стоило только анкету твою увидеть в первый же день. Нет же, ты уперлась и ни в какую. Ну не мог я там прямым текстом сказать тебе, что не будет никаких трех месяцев испытаний, что вас всех на убой созвали. Алгоритмы отобрали вас, таких одиночек, которых никто и не хватится. Отчаявшихся, беспомощных, без работы, со слабым генетическим паспортом. И Ольга — никакой не алгопсихолог. Ей нужно было удостоверится, что ни друзей, ни неравнодушных соседей у кандидата нет. Она всего-навсего бывший анестезиолог, наркоманка чертова, промышляла морфином, благодаря чему и завела связи в привилегированных кругах. И сумела найти, что им надо, в то время как многие врачи остались без работы. Передовой медицинский научный центр превратился в лавку Аваддона. Те, кто остался врачом, все продались. Кто за что.  Ольге по окончании проекта обещали пост главного санитарного врача Альянса. Она зубами будет вгрызаться, лишь бы всё получилось. В этот раз откачал тебя, а в следующий раз — неизвестно. Даже единичная остановка сердца наносит непоправимый вред мозгу. Сердце невозможно перезапускать вот так каждые три дня, понимаешь? Ты умрешь уже в этом месяце. Может, послезавтра, может, через неделю. Понимаешь теперь, почему так злился на тебя?

— А зачем же Вы, лично Вы, этим занимаетесь? Почему не бросили, не ушли, например, преподавать в универ? Вон какие лекции читаете, — Вавилова нервно листала руководство по выживанию, но не смотрела в текст.

— Режим чрезвычайного положения. По закону разрешаются принудительные работы в интересах безопасности граждан. Хоть в выходные, хоть по ночам. За неделю иногда сто рабочих часов вкалываю. Это государственный медицинский проект. Сбегу — счет заблокируют, голод или тюрьма, может, даже расстрел, — развел руками Док. — Без лекарств умру от крысиной лихорадки.

— Так разве Вы работаете ради безопасности граждан? Совсем наоборот.

— Э-ге-ге, смотря каких граждан. Тебе ведь показали только верхушку айсберга, наживку закинули. Мол выбрать сценарий собственной смерти. Проект гораздо больше. У тех, кто там, на вершине Вавилонской башни, уже есть самозаправляющиеся кровати, обезболивающие в сто раз сильнее героина, лабораторное материнское молоко, созданное из клеток молочной железы, и даже унитазы, которые ежедневно делают забор материала для непрерывных анализов, еще и под любимый плейлист владельцев. Без привычной еды тоже можно долго жить, если ты богат. К нам на регулярный осмотр приходила пациентка, которая за десять лет не съела ничего из-за операции на кишечник. Только жевательную резинку жевала иногда. Жила на парентальном питании, идеально подобранный состав необходимых организму веществ, которое сама себе вводила через специальную трубку. Но при всем невероятном прогрессе люди по-прежнему умирают внезапно, непредсказуемо, без предупреждения. И диктаторы, и добродетели, и богачи.

У главы Альянса и остальных политиков есть недоброжелатели. Люди в такие отчаянные времена ведут себя по-всякому: кто-то истерит, теряет рассудок, кто-то лишается морали, грабит, убивает ради еды и крова, кто-то готовит переворот, а кто-то просто заканчивает жизнь самоубийством. А сколько климатических беженцев прибыло. Мы не знаем, что у них на уме. И хотя задумка с выбором сценария собственной кончины решает проблему мучительной смерти от болезней, остаются внешние переменные, которые вносят хаос в такой сценарий. Головорезы, наемники, пьяные водители, мародеры. А еще политики боятся расправы, беспощадного суда, каким сами казнили неугодных. И чтобы свести все незапланированные сценарии почти к нулю, каждую переменную нужно взять под контроль.

— Вот! Я так и сказала Ольге Георгиевне! Я знала, знала! — Вавилова даже обрадовалась

— Да, именно потому они и пошли дальше — надо управлять поведением и намерениями людей, парализовать преступника, когда тот только задумал покушение. Ещё в XX веке Хосе Дельгадо продемонстрировал радиоуправляемых быков, когда на арене для корриды остановил одной кнопкой несущееся на него разъяренное животное. В хвостатое ядро мозга были вживлены электроды. Девизом работы Дельгадо было: «Создай самого себя». Иными словами замена Бога-Творца на могущественного Человека-бога. Да, мы всё ещё не знаем, когда умрём, но знаем как. Так, как сами захотели, сами составили сценарий, примерили, прокрутили в своей голове тысячу раз перед сном. Мы боимся не самой смерти, а того, что испытаем перед ней.

— Но Ольга говорила, что операцию на мозге испытуемым не будут делать. Что стимуляция будет снаружи, — начала спорить Вавилова.

— Ученые всегда недоговаривают испытуемым о сути исследования. По разным причинам. Иногда ради непредвзятости испытуемого. В твоем случае ты бы и не дожила до фазы проекта, предусматривающей имплантацию. Сама-то Ольга уже ходит с нейромодулем. И ещё половина работников лаборатории. Смоталась в штаты ещё в прошлом году, отдала кругленькую сумму, чтобы стать сверхчеловеком — и не сосчитать сколько тончайших проводов нашпиговано в её голове.

— А может, эта их эпидемия... как её... ну, что тупеют все американцы сейчас, — начала Вавилова.

— Да, об этом я тоже думал. Может. Возможно, власти так решают проблему беспорядков в стране. Поглупевший человек вряд ли справится с успешной организацией мятежа.

— Значит, будут те, которых устройство контролирует, и те, которые хотят жить и умирать по свои правилам и всеми остальными манипулировать, как радиоуправляемыми игрушками,  — Вавилова разъясняла самой себе только что услышанное.

Док развернул злаково-ягодный батончик, понюхал, откусил и протянул Вавиловой точно такой же.

— Это хорошо, что отец с матерью всего этого избежали. Но как же я? Знаешь, в детстве, когда не заставал родителей дома после школы, и если они не отвечали на звонки, каждый раз ловил себя на страшной мысли: «А если их забрали, а меня нет?» Боялся остаться один, умереть от голода, в скитаниях. Представлял, как меня где-то растерзает медведь. Когда съедал последнюю конфету, никому не оставляя, мама говорила: «Ради еды поставишь потом печать на руку и на лоб? Учись терпеть». Когда стал старше, присоединился к еженедельному семейному пятничному посту. Мы весь день пили только воду, чтобы показать телу, что дух здесь главный. И вот теперь работаю в самом логове, где тестируют на людях те самые «печати».

— И что же теперь делать? Если всё это правда, почему не остаться здесь? В этом убежище, — сказала Вавилова доедая свой батончик.

— На семь лет? Нет. Сейчас поисковые отряды начнут прочесывать всю дикую местность в поисках лагерей исчезнувших. Никого они не найдут, кроме вот таких оставленных, как мы. Но разве поверят в библейское сверхъестественное перемещение истинно верующих люди, которые веками отрицают существование Бога? Это всё равно, что поверить в существование волшебного кольца из «Аленького цветка». Ты вон тоже сидишь и думаешь, что я рехнулся в конец. По глазам вижу. Власти продолжат ждать переворота «сектантов», форсируют внедрение нейромодулей. Большинство людей живут в согласии с принципом бритвы Окамы — охотнее верят в более логичную и простую версию событий, чем невероятную. А потому исчезнувших легче представить опасными бунтарями, врагами общества, чем святыми, взятыми от будущего Судного дня.

— А если люди откажутся от нейромодулей? Если им рассказать всю правду про тотальный контроль?

— Что сделали люди, когда Ной рассказал о потопе? Годами смотрели, как он строит ковчег и потешались. И именно потому, что это длилось годами, люди не испугались. У страха короткий срок годности. Первый час в комнате с пауками ты будешь орать, колотить в дверь. На второй час прислонишься к этой двери. А через сутки уже уснешь, потому что базовые потребности возьмут верх. Лиши человека сна на двое, трое суток, и сможешь изменить его позицию по любому вопросу, получишь согласие на любые реформы. Что все сделали, когда узнали, что виметры прослушивают и отслеживают? Мигом избавились от них? Попробуй купи продукты без браслета. Сними его и скажи, что не будешь носить. Нет другого платежного средства и всё. Будет долг за квартиру, в шалаш пойдёшь? Ладно бы тепло было, но ведь, кроме теплиц, сейчас нигде ничего не растёт. На оленей охотиться будешь? Таких беглецов объявят вне закона. Это только в фильмах городские жители смываются в одиночку и без подготовки умудряются месяцами жить в диких условиях. Но сколько плюшек обещают эти нейромодули: и улучшение памяти, и быстрое обучение любому языку, и излечение инвалидов, безвизовый режим по всему Альянсу, а главное — безопасность. Безопасность детей, безопасность стариков и контроль преступности. Мол чего бояться добропорядочному гражданину, эта реформа ограничит только незаконную деятельность. А что законно и незаконно меняется каждый месяц. Раньше развращать детей было незаконно, а сейчас незаконно назвать педофила извращенцем и запрещать ему отношения со школьницей.

— Но испытуемые лаборатории тоже ведь не дураки. Стоит один раз «протестировать смерть» и выживший всё поймёт, — Вавилова вскочила с лавки. —  А если объединиться, рассказать всем о массовой бойне в «Grand choice»? Разве народ не взбунтуется, не потребует прекратить эксперименты? Пойти к журналистам в конце концов.

— Да сядь ты, героиня. По протоколу после каждого теста нужно вводить испытуемому кетамин. Он был популярен раньше среди клубных тусовщиков. Анестетик, притупляет боль и погружает в состояние, сходное с трансом. Но длительное применение разрушает головной мозг. Так что испытуемые уходят под кайфом и уже не могут отличить, что было правдой, а что почудилось. И придут снова и снова ради кайфа.

— И меня на иглу посадили? — Вавилова стояла в такой позе, будто собиралась поколотить врача.

— Я никого не колол. Вводил физраствор под видом кетамина. Другие врачи, скорее всего, исполняли всё по инструкции, — безэмоциональное лицо Дока больше походило на застывшую резиновую маску, шевелился только рот. Будто он, рот, был сам по себе, а мысли врача где-то далеко-далеко. — Про режим чрезвычайного положения не забывай. А что закон насчет него говорит? Массовые собрания запрещены, —  Док начал загибать пальцы. — Раз. Деятельность СМИ под цензурой — два. Средства коммуникации ограничены, даже радиопередатчики, рации и печатное оборудование изъяли ведь. Слушать-то мы можем. Их. А говорить — теперь нет. Письма от руки что ли писать и по почтовым ящикам разбрасывать? Или ходить по домам, как в девяностые? В любой момент ограничат передвижение, установят блок-посты с вооруженными до зубов амбалами. Не то что за город, даже из своего района не выберешься. Досмотр квартир, автомобилей, конфискацию мы уже проходили в этом году.

Док забрал с собой родительские рюкзаки, пастилу и злаковые батончики.

— Где-то в лесу еще должно быть несколько схронов с продуктами, но я, увы, их не смогу уже найти. Поехали. Говорят, сегодня в магазины с утра порционную свежую оленину завезут. Да и собаки скоро проснутся, а мне надо вернуть их в лабораторию до начала рабочего дня, чтобы не обнаружили пропажу.

— А как же МНЕ быть дальше? Думала, что в конце клинических исследований одна из первых смогу выбрать свой сценарий смерти. Вдруг и у меня начнется фатальная семейная бессонница, как у матери, — пока Вавилова говорила, Док уже вручил ей рюкзак с половиной припасов.

— На, вот, будет что поесть по-человечески, — врач отдал всю пастилу девушке. — Говорил же тебе с самого начала. Иногда «нет» — подарок жизни. А теперь «что делать, что делать?» Генетическая болезнь, которую нашли у твоей матери, начинается ближе к пятидесяти годам. Вот к чему было бежать в лабораторию, а? В договоре адские условия, односторонний отказ не предусмотрен. Вообще. За каждый пропуск — крупные денежные штрафы. Как ты откупишься, понятия не имею. И это только официальная часть. Не знаю, что будет, если просто не придёшь в назначенный день. Но попробовать стоит.

Док и Вавилова уже двигались обратно по сосновому бору в сторону кладбища у дороги. Теперь девушка шла сама, а в коляске ехали рюкзаки.

— А нельзя пока протестировать какие-то более... безвредные сценарии смерти? Потянуть время? — Вавилова отчаянно искала варианты выхода из ситуации, в которую сама себя загнала.

— Выбор не такой уж и большой на самом деле: угнетение дыхания или остановка сердца. В любом из сценариев ты будешь мертва. Разница лишь в том, как. Быстро или медленно. Клиентов лаборатории можно сравнить с двумя категориями любителей аттракционов. Одни любят скоростной падающий лифт в парке, другие — чертово колесо. В итоге всё заканчивается одним и тем же. Хотя и с разной степенью боли. Система оповещает клиента о смерти и начинает голосовой отсчет до прерывания жизни. Кто-то хочет свыкнуться с мыслью, попрощаться, им нужно больше времени, а для кого-то чем быстрее, тем лучше. По протоколу тестирования доводить эксперимент нужно до самого конца. Не дожму я, дожмет ассистент. У получателей услуги должна быть стопроцентная гарантия, что всё сработает и не оборвется на полпути, оставив человека в коматозном, беззащитном состоянии.

— Мне нужно отойти в кустики. Не могу больше терпеть, — сказала Вавилова и пошла направо. — Только не смейте светить своим фонарем на меня.

Тут она споткнулась о корни деревьев, полетела вперед, ударилась ребрами о поваленный толстый ствол старой ели, а острая ветка чиркнула по лицу возле виска.

— «Не свети, не свети». Теперь фингал на пол-лица будет, — ругал Док, осматривая висок и скулы Вавиловой.

***

Первой новостью, которую услышала Вавилова, вернувшись в салон автомобиля, оказалась информация об ограничении передвижения в городах:

«Мародёры нападают на опустевшие жилища исчезнувших граждан. По экстренному номеру не прекращают поступать тревожные звонки со вчерашнего вечера. Из окон домов жильцы наблюдают за группами мужчин, которые с помощью универсальных виметров, скорее всего приобретенных в даркнете, беспрепятственно вскрывают электронные замки подъездов, выходят с продуктами питания, фитолампами и тепличными лотками. Полиция проводит спецмероприятия и просит граждан оставаться сегодня дома. Личности, нарушившие данный запрет, будут задержаны».

— Угу-у, а мы как раз с полными рюкзаками, арбалетом, а ты ещё и без браслета. По описанию самые настоящие мародёры.

__________
78 Препперы — движение выживальщиков, которые заранее готовятся к потенциальным катастрофам, строят бункеры, хранят продуктовые запасы, рассчитанные на несколько месяцев вперед, проходят курсы подготовки к выживанию в диких условиях.

79 Бушкрафт (с голландского «bosch» (лес) + с английского «craft» (навык, умение) — навыки жизни в диких условиях и самостоятельного обеспечения базовых человеческих потребностей.