#InstaDrug

Маэль P.O.V

Всю ночь мне не спалось. Чего я только не делал, чтобы заснуть. Несколько раз даже на пол ложился, но сна не было.

Я решил спуститься на первый этаж и что-нибудь сожрать, чтобы хоть как-то себя занять. Очень тихо открыв дверь, я медленно направился на кухню, боясь разбудить кого-нибудь, но не тут-то было. Проходя мимо гостиной, я увидел горящий в ней свет. Может, это нашей горничной не спалось? Хотя она бы не позволила себе вставать посреди ночи и включать там свет. Это точно не она. Дворецкий? Нет, он в своей комнате, в этом я абсолютно уверен. Дед так  рано не встает, да и вообще, по ночам он предпочитает спать и не думать ни о чем. Порой мне кажется, что ему даже сны не снятся...

Все варианты сами собой отпали, поэтому оставалась только бабушка. Я угадал. Это была она. Сидя в своем шелковом халате, она держала в руках какой-то альбом и внимательно рассматривала его. Рядом стояла чашка с белым или зеленым чаем. Выглядела она немного сонной, было видно, что проснулась она не так давно. Заметив меня, бабушка закрыла альбом и улыбнулась.

«Ты чего не спишь?» спокойно спросила она, беря в руки чашку.

Я растерялся. Хотя почему это? Я просто не могу уснуть.

«У меня бессонница,» ответил я, не решаясь двинуться. Бабушка оказывала на меня такое странное влияние. Порой я ломался под ее взглядом. Она была неплохим психологом.

«Это из-за лекарств. Я знала, что спать ты будешь плохо...» сказала она.

«А ты почему не спишь?» так же хрипло спросил я.

«Не могу. Я все еще переживаю из-за того, что случилось с тобой недавно. Ты очень напугал меня, Маэль. Как я могу спать, если постоянно боюсь того, что тебе опять станет плохо. Я даже врача на дом хотела позвать, но потом решила, что тебе это не очень понравится...» сказала она. Улыбка пропала с ее лица, а у меня внутри что-то сжалось.

«Одетт, успокойся, всё нормально.» сказал я и сел с ней рядом. Многим, кто знает меня близко, кажется странным, что я называю ее по имени, но для меня это вполне нормально. Привычно. Одетт вырастила меня и с самого детства занималась моим воспитанием, моим здоровьем и прочими вещами. Я был далек от родной матери. Так что она почти заменила мне ее.

Она посмотрела на меня и сквозь слезы улыбнулась.

«Все. Я успокоилась,» сказала она, утирая слезы и вздыхая. Одетт прекрасно понимала, что я начинаю нервничать, когда она плачет. А в моем случае это противопоказано.

На момент я задумался.

«Все-таки хорошо, что ты не звала сюда врача. Я нормально себя чувствую,» ответил я. Обычно, я стараюсь не думать о своей болезни. И мои родные (бабушка и дед) делают все, чтобы я о ней не думал. Так что у меня все почти замечательно.

Когда Одетт окончательно перестала плакать, она крепко обняла меня.

«Не пугай меня так больше. Я же умру, если с тобой что-нибудь случится,» сказала она.

Из-за ее слов я задумался о своей жизни. Рождение, детство, взросление. Она делала все, чтобы я чувствовал себя нормальным ребенком.

Родился я на два месяца раньше, чем положено. Доктора стали запугивать мою родную мать и говорить ей о том, что я не проживу и месяца. Кому нужен больной и умирающий младенец трупного цвета и не умеющий плакать? Да, плакать я и правда почему-то не мог. Я шипел, как летучая мышь, которая боится света. Когда маме меня показали, она выпала в осадок. Размером я был с ее игрушечного плюшевого котенка, которого она всегда брала с собой, как талисман. Ужасный цвет кожи, странное лицо, странные звуки. Я просто испугал ее своим видом. «Масла в огонь» добавили врачи, которые сказали, что одна хромосома повреждена, и нормальным я никогда не стану.

Понятное дело, она решила оставить меня. К тому же на тот момент она была слишком молода, и на руках у нее уже была двухгодовалая дочка, которая, к счастью, была абсолютно здоровой.

Когда я родился, моего отца уже не было в живых. Он погиб при странных обстоятельствах. Я до сих пор мало что знаю о его смерти. Одеть вообще не хочет это обсуждать. Она еле пережила его смерть. Кто-то говорил, что папа умер, разбившись на машине, кто-то говорил, что был болен. Не знаю. Я придерживаюсь версии об аварии. Она кажется мне более естественной.

Когда моя бабушка узнала о том, что родная мама решила оставить меня, то она тут же приехала и оформила документы об усыновлении. Она говорила о том, что, несмотря ни на что, поставит меня на ноги и вырастит абсолютно нормальным ребенком. И у нее это едва ли получилось, зато я дал ей вторую жизнь. Во мне она видела своего умершего сына, я ведь единственное, что он оставил после себя, да и похож с ним как две капли воды. Иногда она даже называла меня его именем.

Когда я оказался в новом доме и прожил там восемь месяцев, то моя мама одумалась и решила забрать меня. Она сказала, что готова стать хорошей матерью и позаботиться обо мне. Бабушка решила дать ей второй шанс, ведь она мне, как-никак, родная.

И вот с девяти месяцев я стал жить в семье моей настоящей матери. Я ничего не помню об этой жизни, и знаю ее только из рассказов Одетт. В общем, прожил я у нее не очень долго. Новый муж матери, мой отчим, просто не выносил меня. Я вызывал у него отвращение, гнев и раздражение. Когда мне исполнился год, мать сама вернула меня обратно бабушке. На самом деле, я даже не виню ее. Мало ли что у людей в жизни случается...

Моя нормальная жизнь началась именно тогда, когда рядом оказалась Одетт.

Мы жили в огромном и красивом доме в Ренне, который в детстве казался мне сказочным дворцом, хоть и часто вызывал скуку, ведь из-за диагноза общение с внешним миром было ограничено. У нас была огромная территория, собственный выход к морю, лес, поле и даже река. Окружающая среда в этой местности была невероятно красивая. Одетт очень хорошо изучила мой диагноз. Она прекрасно знала, что для того, чтобы я комфортно себя чувствовал, я должен находиться в гармонии с природой. Она подарила мне все. Море, свежий воздух, растения, леса, животных. Да, у нас было много животных, которых я очень любил.

Мне все это безумно нравилось, и я думал о том, что буду жить так всегда. Но, увы, тогда я еще даже не подозревал о взрослой жизни, наполненной падениями и разочарованием. Я просто был счастливым и беззаботным мальчиком.

Одетт любила меня, как своего родного сына. В семье мне ни в чем не отказывали. У меня было абсолютно все, о чем мог мечтать ребенок моего возраста. Куча дорогих игрушек, животные, бассейн, музыкальные инструменты, даже свой маленький скейтпарк.

После того, как мне исполнилось три года, бабушка стала водить меня на специальные курсы для детей с моим синдромом. Я помню, что там мы играли, рисовали, общались о чем-то... Я смотрел на таких же детей, как и я, и даже не подозревал о том, что с ними что-то не так. Помимо всего, Одетт часто водила меня по больницам, постоянно проверяла меня, давала таблетки. Она надеялась на то, что я полностью стану здоровым. Но, к сожалению, сделать это не так уж и легко, сколько бы денег мои родители ни имели. Главное, что она тратила все свои средства и силы на меня. Я это очень ценю. Если бы не семья, то я бы наверное умер или отстал в развитии лет на двадцать. А благодаря им я могу почувствовать себя таким же, как и все остальные люди.

Мне было немного трудно учиться говорить. Окончательно я освоил этот навык в пять лет. Поздновато, не правда ли? Но после одного инцидента, из-за которого я испытал сильнейший стресс, я вновь перестал говорить. На целый год. Заново я заговорил в семь лет. Больше проблем с эти не было. С ходьбой тоже беда. Порой я падал и не мог идти дальше, так как не чувствовал ног. Мне повезло, со временем и это прошло.

Одетт прививала мне любовь к различного рода искусствам. Музыка, живопись... С шести лет я начал рисовать. У меня была куча разных инструментов, альбомов и мольберт. Я был художником-самоучкой, и многие говорили, что у меня настоящий талант. Я рисую странные картины, которые немногие способны понять. Годам к пятнадцати, после того, как я перенес ужаснейший переходный возраст, превратившись в маленького монстра, я твердо решил стать профессиональным художником и даже думал выучиться на иллюстратора или графического дизайнера. Мама сказала, что для того, чтобы быть выдающимся автором картин, не обязательно заканчивать какой-нибудь университет. Я послушал ее и продолжил рисовать для себя, иногда выкладывая свои картины в блог. А в восемнадцать у меня была персональная выставка.

Что касается музыки, то тут все немного иначе. Одетт решила, что у меня превосходный голос, и я прекрасно буду смотреться на сцене. Не знаю, почему она так думала, но уже в семь лет ко мне начал приходить преподаватель по музыке. Там мне ставили вокал и учили некоторым инструментам. Я играл на скрипке и арфе. В четырнадцать лет я стал сам учиться играть на гитаре и стучать по барабанам.

Тогда же я начал сочинять свои первые стихи, а чуть позже – накладывать их на музыку. Таким образом, появились мои первые песни.

С музыкой больше проблем не было. Мне все это очень нравилось.

Я всё еще с ненавистью вспоминаю гребанную школу, в которой я задержался ненадого.

Сразу же после моего появления вокруг меня образовалось какое-то облако сплетен. Они обсуждали меня, мою одежду, мои манеры разговаривать, мою семью, мое поведение, то, что я покупаю, во что я играю и даже то, что я ем. Мне это начинало действовать на нервы. Из-за того, что со мной никто не общался, я приносил в школу всякие конфеты, шоколадки и жвачки, а потом давал их тем, с кем хотел дружить. Но это не срабатывало. Сначала они, конечно, брали их, но потом все равно продолжали обзываться. Видимо, я был совсем невыносимый. Я не замечал того, что слишком навязчив. А когда понял, что пытаться найти друзей бесполезно, начал брать с собой игрушки и разговаривать с ними. Из-за этого меня стали травить с большей силой.

Еще я испытывал некоторые проблемы из-за своей немного «необычной внешности». В том возрасте я был очень худой, загорелый, имел густые светлые волосы и эльфийское лицо, а голос только начинал ломаться. Грубо говоря, я был похож на девочку. Даже не на девочку, а на существо неопределенного пола, ведь одевался я как мальчик, рост у меня был не женский, да и походка тоже. Плюс ко всему, из-за своего ненормального воображения я постоянно представлялся разными сказочными именами, которые были и не мужскими и не женскими, а это вводило людей в заблуждение. Однажды я услышал, как мама моей одноклассницы тихо спросила ее, «А кто это? Мальчик или девочка?».

Чуть позже у меня появился друг - Антуан, замкнутый паренек, который ненавидел своих одноклассников. Мы как-то объединились и всегда ходили вместе. Я постоянно придумывал какие-то странные сказки и заставлял его верить в них. У нас был свой воображаемый мир. Единственная проблема в том, что его родители меня на дух не переносили. Когда я дарил ему подарки на какие-то праздники, то они заставляли его возвращать их, потому что «они очень дорогие, и вообще не общайся с ним, ведь он избалованный мальчик из богатой семьи, который над тобой издевается!» Но я в том возрасте и не думал о деньгах.

Вскоре мой единственный друг переехал с родителями в другой город, а следовательно и сменил школу. Я опять остался наедине с собой и с насмешками одноклассников. Когда мама узнала о том, что надо мной все издеваются, она сказала, что они и ногтя моего не стоят. А для того, чтобы мне было куда девать свой гнев, она отдала меня на занятия борьбой. Из-за того, что я был крайне агрессивным во время тренировок, мама решила, что мне все-таки не стоит туда ходить. Мало того, что я стану монстром, который бьет все, что движется и не движется, так еще и с сердцем проблем наживу. Но я не особо переживал за свое сердце. Когда мне потребовалась срочная операция на сердце и меня забрали из школы, то все они были очень рады.

С двенадцати лет началось мое усиленное лечение. За один год я перенес три операции. Мне хотелось как можно быстрее избавиться от боли и вернуться домой. Чувствовал я себя слишком плохо. Голова постоянно кружилась, от вида еды меня тошнило, сердце болело, а во всем теле было такое неприятное ощущение, будто меня несколько раз переехал грузовик. Эти три года были самыми отвратительными детскими воспоминаниями. Но родные ни на секунду не оставляли меня.

Когда пора бесконечных операций закончилась, и я вернулся домой, то в школу я ходить перестал. Бабушка решила, что это – ужасное место для такого ранимого мальчика вроде меня. Но переходный возраст сделал свое дело. Я стал настоящим чудовищем, который постоянно закатывал истерики, наносил себе порезы, рыдал и бился о стены. Одетт целыми днями рыдала, а мне хотелось общения с ровесниками. Я был заперт словно в темнице.

В интернете я завел себе личный дневник, в котором рассказывал о своей «несчастной жизни». У меня появились виртуальные друзья, ребята, обиженные на весь мир. Мне казалось, что мы очень похожи. Я не знал, куда податься и поэтому решил выбрать себе какую-нибудь субкультуру. Покрасив волосы в черный с синим отливом цвет, я выстриг себе густую челку и сделал несколько проколов. Губа, смайл, ухо, ямочки на щеках... Увидев это зрелище, Одетт даже не нашла сил разговаривать со мной. А дед, вдруг решил, что общение со сверстниками меня спасет.

Я радостью отправился в новую школу, позабыв об испорченных детских впечатлениях. Ну а что, мне ведь уже четырнадцать, скоро пятнадцать исполнится, я уже взрослый и с общением проблем не будет. Но и там меня стравили. Зависть – страшное чувство, которое порой толкает на необдуманные поступки. Так говорила мне Одетт.

Но если честно, лучше не стало. Мне даже лень рассказывать об этих вечных издевательствах, которые я терпел. Просто когда меня слишком жестоко избили, я попытался убить себя. Наглотался таблеток. Меня вовремя откачали, а затем упрятали в детский психиатрический центр, где лежали дети со сломленной психикой.

В итоге – мои родные отсудили у обидчиков кучу денег за физический и моральный ущербы, а меня наконец-то забрали из психушки. Только вот, это был не последний мой визит в это заведение.

Я продолжал взрослеть, немного наладил отношения с родной матерью, стал общаться с младшим братом и сестрой. Мы переехали. Я поступил в частный лицей в Париже. Очередная попытка стать частью общества. В шестнадцать лет я прошел кастинг на свой первый фильм. Меня утвердили на главную роль, которая стала для меня настоящим прорывом. У меня появились поклонницы, новые предложения, а Одетт говорила, что я очень талантливый и вообще актер от Бога. Шутница херова. В семнадцать я создал свою группу, которая тоже имела популярность среди моих одногодок. Родные очень гордились мной.

А что сейчас? Нихера. Мне уже двадцать три, я не всегда в адеквате, постоянно попадаю в какие-то ужасные ситуации, причем по своей же вине, продолжаю лечение, иногда лежу в психушках, продолжаю заниматься своей карьерой, привлекать к себе внимание в социальных сетях, тут же жалеть об этом и всё скрывать, сходить с ума и считать дни до смерти, стараясь не думать о своем заболевании, и делать все, что захочу.

Я взглянул на Одетт.

«Не переживай, все будет хорошо. Я вылечусь, ты же сама это говорила,» сказал я. Поднимать ей дух довольно привычно для меня.

Мы посидели еще минут десять в полной тишине. А потом я почувствовал, что начал засыпать и отправился в свою комнату.