#InstaDrug

Маэль P.O.V

Я сидел в своей комнате с открытым окном и курил. Ноги мне было удобно сложить на подоконник, ветерок с которого буквально окутывал меня своей прохладой. Так хорошо и спокойно. Комната была в полумраке, я ведь задвинул окна шторами. Утренний свет падал только на меня. Вокруг все заполнилось густым сигаретным дымом, который, казалось бы, невозможно выветрить.

После той ночи я не выходил из апартаментов два дня и ни с кем не разговаривал. Ко мне приходила Эвредика, но я не захотел с ней разговаривать, сказав, что просто заболел. Мама вообще не трогала меня. Она знала, что любое случайное слово может вывести меня из себя. Ей не хотелось новых скандалов, ведь в ту ночь она сильно натерпелась. По приходу домой я устроил такое кровавое «шоу», что ей самой стало не по себе. Оказывается, что когда Карим позвонил ей из бара, у нее был ужин с Алонзо. Он хотел приехать за мной на своей машине, но маме было стыдно за меня, и она решила забрать меня сама и аккуратно и незаметно провести в свою комнату, чтобы уложить спать. Но не тут-то было. Ворвался я домой с таким шумом, что Алонзо выскочил в коридор, будто там произошел взрыв. А я проследовал на кухню в таком гневе, что сам не заметил, что начал дышать и рычать, как животное. Я одним движением руки снес все, что стояло на столе. Две бутылки вина, бокалы, тарелки, вилки, ножи, маленькую вазу с цветами и даже свечи, которые, по счастливой случайности, потухли во время полета на пол. Я визжал на мать, Карима и на весь чертов мир, как ненормальный. Мама сразу же схватилась за свою косметичку, в которой лежали мои успокоительные, но я напрочь отказался их принимать. Я пинал валявшиеся на полу стаканы и проклинал всех на свете, а потом упал на пол и продолжил беззвучно рыдать. Все колени и ладони были изрезаны осколками посуды, а кровью были испачканы светлые полы из плитки. Алонзо несколько раз пробовал поднять меня на ноги, но у него ничего не получилось, и, в итоге, он просто куда-то ушел. Мама осталась наедине со мной. Чуть позже я согласился принять таблетки и уснул. Вот с того момента мы больше и не общались.

Я встал со стула и подошел к зеркалу. Лицо было ужасное. Глаза, заплывшие, как у свиньи, распухшие губы и нос. Смятые волосы, которые нужно было бы причесать... Вот убожество. Слезы давно высохли, оставив после себя удушающую пустоту.

Набравшись сил, я открыл дверь и вышел на кухню. Мама что-то готовила и напевала про себя странную мелодию. Осторожно обернувшись, она увидела меня, но не сказала ни слова. Выглядела она грустной и растерянной.

«Доброе утро,» нарушил эту тишину я.

«Доброе утро,» чуть оживившись ответила она. В ее глазах появился свет и нотка надежды на то, что все будет хорошо. «Будешь чай?» так же аккуратно спросила она, убрав прядь волос за ухо.

Я задумчиво посмотрел на нее.

« Да, давай.»

Мой ответ опять подействовал на нее положительно.

«Хорошо, я и себе тогда сделаю. Как ты себя чувствуешь?» она вновь задала мне вопрос и начала суетиться около столика с заваркой, кофе, корицей и сахаром.

«Бывало и лучше,» с усталой полуулыбкой ответил я. Мама улыбнулась мне в ответ и поставила чашку с зеленым чаем прямо передо мной.

«Нужно открыть окно и впустить солнышко, так будет лучше,» сказала она и отодвинула шторы, а затем вернулась к столу и села рядом со мной. Порой она разговаривала со мной, как с маленьким. Это все из-за моего диагноза. Она считает, что я совсем потерян. Но, на самом деле, это не так. Я всегда буду считать себя нормальным человеком, несмотря на то, что говорят доктора и работники психиатрической лечебницы, в которой я иногда бываю.

«Куда вчера с Алонзо ходили?» спросил я, пытаясь поддерживать разговор. Для мамы мое спокойное поведение в это солнечное утро было неким затишьем после какого-то стихийного бедствия. И я прекрасно понимал ее чувства и эмоции. Ей давно хотелось стабильности и покоя.

«Просто сидели в кафе недалеко от нашего дома,» сказала она, делая глоток чая и отводя свой взгляд в сторону открытого окна. Что-то случилось. Я видел это по ее печальным глазам. Или, может, это все от того, что я ей надоел...

«У тебя все нормально?» спросил я, стараясь сделать более безразличный вид.

Она тяжело вздохнула и выдавила из себя улыбку, которая выглядела слишком грустной. Мне на момент показалось, что она сейчас заплачет.

«Мам...» я тревожно окликнул ее, но уже более тихим голосом.

Она вновь отвернулась к окну.

«Алонзо сказал, что возвращается к своей бывшей жене...» наконец-то сказала она и взглянула на меня, сохраняя на лице все ту же грустную улыбку, под которой скрывалась настоящая боль.

Честно говоря, это известие немного шокировало меня. Так странно, они ведь очень близко общались. Но, наверное, мама была права. Это было всего лишь дружеское общение. Но не для нее, а для Алонзо. Сама она хотела нечто большего, хоть и отрицала это.

Я стал думать о том, почему все так получилось, и в голову мне пришла одна очень неспокойная мысль.

«Это все из-за меня, да? Из-за того, что я так себя вел?» спросил я, боясь услышать ответ. Впервые мне было стыдно за свое ужасное поведение. На самом деле, моя бабушка всегда говорила мне, что я не должен стесняться себя. Это диагноз, это болезнь. Не я такой плохой, а моя природа. Но мне от ее слов легче не было. Я все равно чувствовал себя виноватым во всех проблемах моей семьи. Даже мама не выдержала такой нагрузки и отдала меня на воспитание бабушке, которая, в свою очередь, сделала из меня человека. Пусть и полного придурка (да, я признаю это), но, по крайней мере, более-менее адекватного. Я ведь даже в школе учился хорошо. Для людей с моей проблемой это уже большое достижение.

«Нет, что ты. Вовсе не из-за тебя. Ты правда тут ни при чем, Маэль. Алонзо уже знает о твоей проблеме и не осуждает за это. Он сказал, что ты замечательный мальчик, просто тебе нужна помощь, любовь и поддержка, и тогда все в твоей жизни сложится хорошо,» ответила она. Мама не любила говорить на эту тему, но само мое присутствие вынуждало ее делать то, что ей не хотелось.

«Ты сказала ему?!» я задал этот глупый вопрос, заранее зная на него ответ. Просто мне нужно было куда-то выплеснуть свои эмоции. Я всегда старался скрывать свою правду от людей. Но, как известно, рано или поздно вся ложь всплывает на поверхность и от горькой правды не убежать.

Я не собирался сейчас ругаться с мамой из-за того, что она все рассказала постороннему человеку. Ее можно было понять, иначе, как объяснить поведение двадцатитрехлетнего человека, который ведет себя как пятилетний ребенок.

«Да, я была вынуждена сказать ему правду. Прости меня,» сказала она, опустив глаза в пол.

«Забудь,» небрежно бросил я, опять пытаясь показать, что мне все равно. 

Но это было не так. Я прекрасно понимал, что теперь и Эвредика знает мою ужасную правду. И уж точно она больше не захочет со мной общаться. Хотя, с другой стороны, я и сам не собирался больше видеться с ней. У нас с самого начала общение пошло не так, как надо. И вообще, нам скоро уезжать. Вот только мне было обидно за то, что я и здесь, находясь так далеко от Парижа, от своих друзей, знакомых и семьи, умудрился испортить впечатление о себе. Я вновь облажался. И так было всегда. Конечно, меня успокаивает мысль о том, что до сих пор существуют люди, которые видят во мне талантливого музыканта, актера и художника, и многие из них даже не догадываются о моей настоящей жизни. Но все равно я чувствую себя ужасно.

Мама встала из-за стола и обняла меня.

«Ты только не расстраивайся, ладно? Завтра мы едем домой. Все будет хорошо,» сказала она, пытаясь меня утешить. Но от ее слов мне стало только хуже. Домой? Завтра? К этому я был не готов. Нет, естественно, я знал, что вскоре нам придется покинуть Флоренцию, но не завтра же.

«Ты поменяла билеты?» оживленно спросил я.

«Да. Думаю, что так будет лучше...»

«Нет, я не хочу домой! Мы же можем поехать в любое другое место, но только не туда,» заговорил я, перебивая маму.

«Но у меня работа, Маэль. Я бы с радостью поехала с тобой куда-нибудь еще, но не могу. Ты можешь позвать кого-нибудь из друзей...»

«Нет. Ладно, в общем... Не бери в голову. Домой, так домой. Все хорошо,» сказал я, нервно крутя пустую чашку в руках. Вот них*я не хорошо, правда. И мы оба это прекрасно понимали.

Но мама сделала привычный вид, что все хорошо и вопрос закрыт.

«Собери вещи заранее, а вечером последний раз прогуляемся по городу,» сказала она.

«Только без Алонзо, хорошо? Я не хочу, чтобы он видел меня после всего, что произошло,» ответил я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

«Конечно без Алонзо. Мы можем смело забыть о нем. Будем гулять вдвоем и не совершим никаких ошибок. В этот раз все будет замечательно, я обещаю,» она так хотела казаться оптимисткой, но я же видел ее подавленную душу сквозь фальшивую улыбку радости. Эту улыбку я всегда мог различить и понять, ведь сам использовал ее, когда мне было плохо. Яблоко от яблони недалеко падает...

Когда мама ушла в магазин, я вернулся в свою комнату и начал разбирать вещи. С собой у меня было совсем мало одежды, так что мне хватило меньше часа на то, чтобы все собрать.

***

На часах было без пятнадцати восемь, а мы находились в самом центре величественной Флоренции. В этот раз мы даже не стали брать такси, решив прогуляться пешком. Все-таки это наш последний вечер в Италии, и провести его надо с пользой.

При ходьбе я чувствовал, как кровь буквально «гуляет» по моим ногам, которые не двигались двое суток. И все же постельный режим мне противопоказан. Я начинаю чувствовать себя овощем. Какой-нибудь уродской картошкой или избитым кабачком. Не знаю, почему у меня такие ассоциации. С детства я умею представлять все в таких ярких и сочных красках. Это все бабушкино воспитание. У нее была куча всякого дерьма по детской психологии вроде «Organic Baby» или «Как вырастить ребенка-радугу». Она запрещала мне смотреть телик, читала множество сказок и заставляла рисовать, так что воображение у меня хоть куда. Но радуга из меня все-таки не выросла. Я скорее темная туча с молниями.

«Как же тут красиво. Жаль уезжать. У нас все равно как-то мрачно...» говорила мама во время прогулки. Я лишь молча соглашался.

«Может, ты хочешь поесть? Мы могли бы зайти в какое-нибудь кафе...» предложила она. И опять я молча кивнул.

Наконец-то мы оказались в темном, но довольно приятном и необычном помещении. Тут было очень уютно. Все оформлено в классическом итальянском стиле. Большие окна, минимум освещения, маленькие свечи, розочки, музыканты, игравшие тихую успокаивающую музыку. Таким было большинство ресторанов Флоренции.

Вскоре к нам подошел официант, и я заказал столько еды, что от удивления его глаза стали большими, как те огромные пиццы с креветками и рукколой. Вновь я отличился.

Вообще, когда мне плохо, я много ем. Обычно эта проблема чаще встречается у девушек, и я, наверное, исключение. Хотя, возможно, и у мужчин такое бывает, просто не все об этом говорят.

Спустя час на нашем столе красовались тарелки с пастой разных видов, салаты, три пиццы с различными наполнителями, ризотто (х*йня какая-то, на самом-то деле), королевские креветки, четыре чашки мороженого, два куска торта и стакан с холодной вишневой колой. В этот раз я решил заменить большое количество алкоголя на большое количество еды. Мама смотрела на меня с тихим ужасом, заранее понимая, чем кончится этот «торжественный» ужин. В ее глазах легко читались слова, «Ты же, бл*дь, сдохнешь, когда сожрешь все это!!!» Но она прилично молчала и неловко улыбалась персоналу, иногда поглядывая на меня с ноткой родительского умиления.

Я приступил к еде. Сначала я делал это как истинный джентльмен, аккуратно разрезая еду на маленькие кусочки и тщательно все пережевывая. Но временами я забывался и начинал жрать, как последняя свинья, которую год не кормили. Мама тихо приводила меня в чувства словами, «Маэль, тише, все нормально, ешь медленнее.»

Эта чертова булимия не дает мне нормально жить. Окружающие смотрели на меня с таким интересом, шоком и отвращением одновременно, а ребенок лет шести спросил свою мать, «А он что, один все это съест или его мама тоже будет?» на что она заткнула его словами, «Тише, смотреть на незнакомых людей во время еды неприлично.»

Я чувствовал себя цирковым артистом. Причем не клоуном или какой-нибудь дрессированной собачкой, а скорее даже воздушным акробатом (это более эффектно, и внимание привлекает столько же, сколько и я в данный момент).

Когда я доедал вторую пиццу, мне стало плохо. Я встал из-за стола и дошел до туалета, провожаемый взглядами шокированных людей.

Не буду рассказывать про свою блевоту. Это же, наверное, п*здец как противно. Хотя я уже привык. Когда я вышел из туалета и дошел до раковины, мужчина, стоявший около зеркала, окинул меня взглядом, полным презрения.

«Ну и что ты, бл*дь, уставился? Проваливай отсюда, пока меня не стошнило на тебя...» устало сказал я, опираясь на раковину, на что итальянец  даже не стал мне отвечать, а лишь покрутил пальцем у виска, понимая всю трагичность моей ситуации. 

Я умылся и вернулся к трапезе, как ни в чем не бывало. Вот только мама то и дело поглядывала на меня с опаской и пару раз предлагала остановиться. Но я продолжал есть. Точнее, даже не есть, а жрать.

И мне не стыдно за это. Я последний день в Италии, в стране ох*енной еды, поэтому я имею полное право есть столько, сколько моей душе будет угодно.

«Тебя ведь опять стошнило? Ну не мучай ты свой организм, это ведь очень опасно,» тихо говорила мама, прикрывая лицо ладонью. Я – одна большая беда, которая страдает от обжорства. Ну простите меня за это, я ничего не могу с собой сделать.

Мои руки потянулись к тарелке с гребешками и я с отвращением ткнул вилкой в одну из ракушек.

«А это я нах*й заказал? Я же их терпеть не могу...» с негодованием спросил я.

«Не знаю... Официант предложил их со словами, что это фирменное блюдо их ресторана. Ну вот ты и согласился на них,» ответила спокойным голосом мама.

«Фу, какие они противные. Ненавижу ракушки...» я продолжал тыкать их вилкой, когда внезапно мама взяла мою руку и остановила меня.

«На нас люди смотрят,» прошептала она.

Я встал и взял в руки стакан с колой, лед в которой уже давно растаял. Затем в моих руках оказалась вилка, и я громко постучал по стакану с торжественными словами, «А сейчас будет тост! За всех, кто любит пожрать так же, как и я!» Кто-то неловко засмеялся, а кто-то предпочел проигнорировать мою шутку.

«Маэль, сядь, прошу тебя. Давай не будем повторять ту историю с Алонзо. Ты ведь трезвый!» не выдержав этого «stand-up-шоу» сказала мать и потянула меня обратно на стул.

«Да я же просто хотел развеселить тебя, мам! Ты такая грустная из-за своего Алонзо!» со всей своей искренностью сказал я. В моих словах не было ни капли лжи. Я и правда хотел, чтобы мама посмеялась вместе со мной. Но опять сотворил какую-то неведомую х*йню.

«Я очень ценю твою доброту и заботу, но у меня все хорошо. Давай доедай и пойдем гулять дальше. А лучше вообще завязывай с едой, иначе тебя опять начнет тошнить,» тихо сказала она и вытащила из сумки маленькое зеркальце и помаду.

Я не стал ее слушать и продолжил есть, ведь еды еще было достаточно.

Весь последующий вечер я блевал еще два раза. Затем мы расплатились и спокойненько продолжили прогулку, несмотря на то, что у меня очень болела голова.

Когда мы вернулись домой, я сразу же набрал себе горячую ванну, наполненную пеной, которую я стащил у мамы из косметички. Не думаю, что она будет ругать меня за то, что я вылил все содержимое этой маленькой бутылки...

После этого я вышел покурить на балкон и последний раз насладиться ночной Флоренцией. Потом меня поглотил глубокий сон.

***

Стюардесса подошла к нам и попросила пристегнуть ремни безопасности. Мы уже начинали снижаться над Парижем.

«Сколько же дома дел, недавно с работы звонили, сказали, чтобы я сделала отчет за последний месяц...» я слушал ее болтовню весь полет. Чтобы хоть немного отдохнуть я закрыл глаза и сделал вид, что сплю, на что мама сразу же перестала говорить. Мысли о том, что уже через двадцать минут мы приземлимся в нашем городе, не давали мне спокойно расслабиться. Это безумно напрягало. Париж и проблемы – это синонимы. Хотя проблемы я создаю везде. Абсолютно везде. Просто где-то они более красочные и напоминают приключения, а не серую рутину горести...

Ровно в пять мы были на земле. Чей-то голос сказал в микрофон, «Мы приземлились в аэропорту Шарль де Голль, Париж. Температура за бортом – 15 градусов. Спасибо, что воспользовались нашими авиалиниями.»

Вот я и дома.