Останься в моём мире | [18+]

Который час мои глаза бегали по мелким напечатанным цифрам на белоснежной бумаге и не могли найти ошибку. А она там была — ведь в базе данных ничего не сходилось, и с каким только концентрированным вниманием мне не приходилось рассматривать документ, всё было тщетно.

За время, что я медленно сходил с ума в своём кабинете, вид из окна с мягкого утра сменился серой моросью, и, зябко поёжившись от сквозняка, сочившегося с приоткрытой створки, я кинул лист на стол и устало откинулся на спинку кресла.

Хотелось курить.

Неимоверно сильно хотелось курить.

Помятая пачка сигарет лежала на столе, и, потянувшись к ней, я открыл крышку. Одинокий фитиль катался по пустой коробке, ударяясь о стены и золотистую фольгу.

— Класс... — бессильно выдохнул я и кинул пачку обратно на стол.

Вдруг в дверь кабинета слабо постучались, а после открыли.

— Вильям, вас вызывает к себе Габриэль, — сообщила секретарша средних лет с вылизанными в тугой хвост каштановыми волосами.

— Он может подождать? — сквозь раздражение спросил я.

— Нет. Сказал, что срочно.

— Спасибо, Марта, — сдержанно кивнул я, а она, бесчувственно улыбнувшись, ушла.

Деваться было некуда, и, встав с кресла, я поправил чёрную рубашку и вышел в узкий коридор. Завернув налево и дойдя до самого конца — к дверям его кабинета — я без стука распахнул их и вошёл внутрь.

Отец, придерживая голову рукой, сидел за рабочим столом и скучно просматривал что-то на небольшом мониторе. Позади него на всю стену раскинулись панорамные окна, за которыми в серой дымке простирался угрюмый Портленд. Слабый свет с неба падал на бежевый ковролин, глушащий об себя мои шаги, на белые стеллажи, заполненные синими папками, и на два кресла из тёмной кожи, что стояли напротив его стола.

Я небрежно сел на один из них, поставил локти на подлокотники и смотрел прямо на него, пока он демонстративно игнорировал моё существование.

— Ты хотел меня видеть? — заговорил первым я спустя пару минут.

— Да. Как дела с отчётами? — всё так же не обращая на меня внимания, равнодушно кинул вопрос отец.

— Нормально, — ответил я его же тоном.

— И всё? Крейг сказал мне, что ты допустил очень много ошибок, — он наконец одарил меня суровым взглядом и изогнул чёрную бровь с прорезающейся сединой.

— Есть пару... — начал мямлить я, но, прервав, он со сталью в голосе заорал:

— А надо, чтобы их вообще не было! — отец сжал свою морщинистую руку в кулак и со всей силы ударил по покрытому лаком деревянному столу. Металлический стакан с ручками звонко опрокинулся, клавиатура подпрыгнула, даже монитор покачнулся.

А я так же расслабленно сидел и сверлил глазами его уродское лицо. Упивался тем, как он выходит из себя, как его ненависть ко мне сочилась из каждой гнилой щели, как дряблая кожа краснеет от гнева.

— Я тебе сразу сказал, что не разбираюсь, — безразлично бросил я.

Он помолчал, пристально смотря на меня, а после ядовито выплюнул:

— Ты такой же имбецил, как твоя мать.

— Я могу идти? — проглотив оскорбление, я готовился встать и рвануть в сторону выхода, как он отрицательно покачал головой:

— Нет. У меня ещё один вопрос к тебе.

— Какой? — раздражённо выдохнул я.

— У тебя всё хорошо с Гвен? В последний раз она выглядела какой-то поникшей.

Я опустил голову так, что он не мог видеть моего выражения лица, и глубоко закатил глаза.

— Да, всё хорошо, — возвращая контакт, соврал я, лишь бы побыстрее уйти.

— Отлично, — криво ухмыльнулся он. — Хотя бы в этом плане у тебя работают какие-то извилины в голове. Не хватало ещё, чтобы ты какую-то дворняжку привёл в семью.

Он издал мерзкий смешок, от которого моё тело пробило на секундную мелкую дрожь, а отвращение тонкой плёнкой осело на язык, вызывая желание сплюнуть.

— Теперь я могу идти? — с нажимом повторил я.

— Да, — отмахнулся он, моментально потеряв ко мне интерес.

Я поднялся с кресла и быстро покинул его кабинет. Оставалось лишь зайти в кабинет за сигаретами, а после пройти через весь оставшийся коридор к балкону, чтобы...

— Вильям! Я как раз к тебе шёл, — из другого угла вышел Крейг в костюме вдвое больше него самого. — Дружище, сделанный тобой отчёт, мягко говоря, кошмарный...

Не дав ему договорить, я подошёл почти вплотную к его усохшему лицу и прошипел сквозь сжатую челюсть:

— Заткнись на хрен.

Он сразу же опешил и попятился назад, а я, смирив его ничтожным взглядом, скрылся за своей дверью. Кровь хлынула к рукам, обжигая острым гневом вены изнутри и нагоняя желание разорвать всё, что попадётся. В ушах затяжно зазвенело, виски било тупой болью, глаза накрылись красной пеленой, но тут они зацепились за сверкающий стакан, который Марта зачем-то каждое утро протирала салфеткой.

Схватив его одной рукой, я изо всех сил швырнул хрусталь в белую стену, и он, громко ударившись, разбился на тысячу мелких осколков. Куски стекла полетели в разные стороны, теряясь в бежевом ворсе ковролина и рассыпаясь по поверхности мебели.

Схватив пачку сигарет, я вышел обратно в коридор и столкнулся с растерянной и немного испуганной Мартой. Она сидела за ресепшеном, прижав ладонь к груди, и бегала распахнутыми глазами по моей фигуре так, будто впервые видела нечисть.

— Вызовите уборщицу в мой кабинет, — бросил я и направился к балкону.

***

Янтарный огонь, зашипев, вспыхнул на изголовье спички и за долю секунды уменьшился в размерах, становясь похожим на маленькую каплю. Поднесясь к концу нетронутого белого фитиля, он в мгновение зажёгся и окутал его, постепенно превращая в тёмный пепел. Поверхность пчелиного воска начала плавиться и стекать тонкой струйкой по стенкам вниз, к специальному блюдцу, заляпанному черной пылью и остатками сожжённых спичек.

— Никогда не понимал твою любовь к свечам, — невзначай озвучил я мысль вслух, откинувшись на мягкие подушки дивана.

— Они меня успокаивают, — слабо хихикнула Амелия.

Оторвавшись от плавившегося воска, я посмотрел на неё.

Рыжие, в точь цвета огня волосы не доходили до покатых плеч и были убраны за аккуратные уши. На фарфоровой коже лица виднелась россыпь веснушек, а на участках стройного тела, не закрытых цветочным сарафаном, — родинок. Миндального цвета глаза блестели счастьем, а пухлые розоватые губы не переставали улыбаться. С момента моего прихода Амелия почему-то не могла успокоиться: радостная носилась по всему дому, попутно зажигая свечи, вытащила из холодильника спиртное, за ним апельсиновый сок и выглядела так, будто хотела о чём-то рассказать. Меня не сильно волновало её перевозбуждение, учитывая, что это часть её характера, но что-то странное в этом определённо было.

Из ванной послышался звук смыва бочка унитаза, затем — проточной воды из крана, и наконец к нам вернулся Гарри. Голубая рубашка на его теле помялась, а на чёрных штанах уже не виднелось кожаного ремня. Вид у него был измотанный, как и у меня, особенно после полного рабочего дня, но лёгкое довольство просачивалось сквозь его ухмылку, и я не мог понять, в чём дело.

— Вы вдвоём под чем-то? — нахмурившись, на полном серьёзе спросил я.

Они, синхронно переглянувшись, рассмеялись в голос.

— Не-а, — повертела головой Амелия и встала у островка на кухне, который был совмещён с гостиной.

Гарри, подобрав штаны, подсел ко мне. От него пахло табаком, который мы скурили перед тем, как зайти в квартиру, а ещё — слабой ноткой мускуса. Экран моего телефона, покоившийся на журнальном столике, загорелся, и издалека я увидел, что пришло очередное сообщение от Гвен, но Гарри пришлось потянуться, чтобы прочесть имя.

— Двадцать сообщений?! — удивлённо закричал он.

— Я не отвечал ей со вчерашнего дня.

— Поругались, что ли? — поняв, о ком шла речь, поинтересовалась Амелия, пока разливала по кружкам мартини.

— Нет, — вздохнул я. — Просто не хочу отвечать.

— Сочувствую девочке. Она явно без ума от тебя, раз позволяет к себе такое отношение, — цокнула Амелия и поставила перед нами на столик поднос с выпивкой.

— Ты хотя бы спал с ней? — серьёзно и безо всякого стеснения спросил Гарри, на что получил осуждающий взгляд от жены. — Что?

— Какой же ты нетактичный! — всплеснула руками она, садясь на пуфик, покоившийся напротив дивана.

— Нет, не спал, — сухо ответил я, предотвращая супружескую ссору.

— Тогда я не пойму, зачем она тебе сдалась, — фыркнул Гарри.

Я бы спокойно ответил ему, что дело в моём отце, и он бы не удивился, но моё внимание приковалось к прозрачной кружке с оранжевой жидкостью внутри. В наших с Гарри — почти прозрачная с желтоватым оттенком, а вот у Амелии...

— Ты что, беременна? — в лоб задал я вопрос, складывая в голове все странности воедино.

Она уставилась на меня с широко раскрытым, улыбающимся ртом, а после посмотрела на Гарри, такого же ошарашенного, и выдохнула:

— А ты быстро.

— Стой, серьёзно? — сжал брови я, не веря в новость.

— Да! — в унисон ответили они, и Амелия, переполненная эмоциями, начала хлопать в ладоши и топать ногами, а я, повернувшись к Гарри, притянул его в объятия.

Всё то напряжение, что было во мне, разом исчезло, сменяясь внезапной радостью за лучшего друга. Гарри, если даже и скрывал, то всегда мечтал о семье, идиллии и ребёнке. А я впервые за долгое время я был по-настоящему счастлив. Хоть и не за себя.

***

— ...Что-то мы с Гарри, уставшие после работы, решили выпить — и так я оказался у него. Амелия, как обычно, выключила везде свет и зажгла свои свечи, — я издал смешок. — Странная зацикленность, но да ладно. Так вот, она налила нам мартини, принесла, и я вижу, что у неё содержимое стакана отличается от нашего с Гарри. Не знаю почему, но первое, что пришло мне в голову, — это то, что она беременна, — широкая улыбка засияла у меня на лице, как и на её. — И оказался прав. Скажи мне в подростковом возрасте, что Гарри в двадцать три станет отцом, а я в двадцать четыре — дядей, то ни за что бы не поверил.

Я переставил ногу, и весь мой энтузиазм сравнялся с землёй — стоило лишь одной мысли о ней всплыть. Закусив губу, я всё же озвучил её:

— Ты бы знала, как меня начала раздражать Гвен. Недавно сходил с ней поужинать, надеясь, что она немного начнёт мне нравиться, но всё, что я хотел сделать — это воткнуть вилки в уши. Столько болтать — это надо ещё уметь... Амелия сказала мне перестать мучать её и себя заодно, и я бы с радостью согласился, но у отца появилась какая-то мания контролировать мою жизнь. Сначала заставил вернуться в Портленд, затем запихал к себе на работу и в конце прицепил меня к Гвен. Боже, мне самому порой становится жаль её, — я протёр ладонями глаза. — Ты назовёшь меня терпилой и окажешься права, но я не могу сейчас рушить с ним хоть какие-то нормальные отношения. Придётся пока потерпеть и глотать все его прихоти. А там увидим, что из этого выйдет, — я помолчал пару секунд. — Выйдет ли вообще.

***

Вокруг было настолько светло, почти бело, что мне пришлось ненадолго зажмуриться, чтобы ненароком не ослепнуть. Сделав ладонью навес над глазами, я попытался открыть левый, потом правый и проморгал пару раз перед тем, как увидеть, где я. А увидел я — ничего, кроме белого, почти божьего цвета, полностью поглотившего меня в себе. Казалось, он раскинулся на всю бескрайнюю площадь, но одновременно выглядел так, что сделай я шаг — и впечатаюсь лицом в стену.

— Вильям, — лёгкий, почти эфемерный голос прошёл сквозь меня и заставил обернуться в поисках источника.

Глазные яблоки безжалостно сжигались на свету, но, увидев вдали женскую, до мурашек знакомую фигуру, я опустил руку и перестал жмуриться. Будто и боли не было, и границ. Сделав первый шаг, за ним ещё один и ещё, я начал бесшумно бежать навстречу к ней. Она стояла на одном месте, встречая меня тёплым взглядом. На её жемчужном теле висели полупрозрачные лоскутки шёлковой ткани, а волнистые, чёрные как мгла пряди прикрывали густотой своей изящные ключицы и спину. И во всём безупречно белоснежном именно её волосы ощущались как успокоение.

Не знаю, сколько я бежал, но, наконец дойдя, остановился напротив неё — такой прекрасной и нежной. Большими глазами, сотканными из самого чистого океана, она рассматривала моё лицо, которое не верило в божество, что стояло перед ним. Её густые ресницы медленно захлопывались и так же медленно размыкались, а искусанные губы постепенно тянулись в обворожительную улыбку. Я хотел было дотянуться до неё, прикоснуться к бархатной коже и неземной красоте, но не успел. Её лицо начало устало тянуться вниз, плавиться, волосы — растворяться в пространстве, а тело бессильно пало на хрупкие колени.

В недоумении и незнании, как помочь, я нагнулся за ней и стал пытаться «собрать» заново, вернуть прежнюю — но она ускользала меж моих пальцев, растворяясь в кровавой жидкости, которая, непонятно когда и откуда, успела разлиться повсюду. Я стоял в ней по щиколотки, и вдруг всё пространство окрасилось в тот же цвет, что и жидкость — в кроваво-красный. Но мне было всё равно, что творилось вокруг, ибо в лихорадке бьющееся сердце не хотело прощаться с ней, и, нырнув руками во влагу, я начал щупать, водить туда-сюда в надежде ухватиться хоть за что-нибудь — но всё было тщетно.

Она исчезла.

А я, пока искал её, оказался уже по колено в красной воде и мучительно медленно тонул вслед за ней. Помощи нигде не было, ни души вокруг — лишь я и моя неизбежная смерть. Но и сопротивляться ей я не хотел. Холодная кровь уже заходила мне в рот, уши, нос, глазницы, наполняя собой изнутри каждый орган, каждую рану в мясе. И лишь когда она замкнулась на моей макушке, полностью поглотив в себе, я услышал собственный внутренний рёв. Он был схож с сиреной, нескончаемой тревогой в зоне груди — и длился всего долю секунды, прежде чем я умер, потонув во мраке собственного больного сознания.