Останься в моём мире | [18+]

Дверь захлопнулась.

Она ушла.

А я остался стоять посреди огромного поместья совершенно один — за исключением отключившейся в моей комнате пьяной Гвен.

Тело нещадно била крупная дрожь — даже обычное действие, вдохнуть воздух, давалось с неимоверным трудом. Усталые веки опустились на влажные глаза, но слёзы не покатились — их было недостаточно. Руки тряслись, как у человека, больного тремором, а концы пальцев заледенели, будто доступ к крови был перекрыт. Эмоции жадно рвались наружу, расталкивая органы и избивая мясо изнутри, но, сжав ладони в кулаки, я пытался ими совладать, усмирить.

Столько лет терпеть, пичкать в себя лекарства — бумажки которых размером с одеяло, — выслушивать нотации, что всё пройдёт, главное — дождаться дня, когда отпустит, чтобы в итоге вернуться на исходную точку, с которой, кажется, никогда и не сдвигался. Неужели всё, что было до этого дня, не имело никакого значения?..

Мне нужно было сесть. Срочно. Бросив взгляд на пустой диван, я пошатнулся в его сторону и обессиленно упал, растекшись лужицей по подушкам. Мышцы наконец почувствовали опору под собой и постепенно расслаблялись, а вот голова, наоборот, начала трещать. Откинув её на спинку дивана и повернув вбок, я увидел, как за высокими соснами в нежно-голубом рассвете окрашивалось небо, и облака, похожие на мягкий зефир, растворялись в нём. Солнце вставало медленно, а мреющий слой тумана застилал местами пожелтевший газон. Двор был пуст, но воспоминания накрыли глаза пеленой, и я слабо улыбнулся им, ощутив внутри себя — среди агонии и тревоги — лёгкий отголосок покоя.

Мне следовало бы поспать, хотя бы пару часов, но паника всё ещё прерывисто дышала в затылок. Повернув голову на другой бок, я зацепился взглядом за небольшой стол под лестницей, усыпанный разноцветными подарочными пакетами и коробками. Готов поспорить, что в большинстве из них лежали галстуки, часы и духи, запах которых мне бы никогда не понравился. Коллеги отца никогда не любили или не хотели заморачиваться — и я понимал их, ибо относился так же. Только мозг начинала раздражать одна мысль: а было ли что-то от Руны?

Я почти сразу же усмехнулся собственному вопросу — настолько глупому и наивному. Ведь мы почти не знакомы и, навряд ли, от неё что-то было. Но...

Медленно встав, чтобы голову не пронзила резкая боль, я подошёл к столу и начал осматриваться. На все подарки сбоку были скрепкой прицеплены бумажки с подписями, от кого они были, — о чём любезно позаботилась Гвен, хотя её никто не просил. Но один маленький пакет, припрятанный в самом краю, был без него. Потянувшись, я схватился за ручки и поставил презент перед собой. Внутри лежала книга с пыльно-чёрной твёрдой обложкой и вороном посередине, а ещё — небольшая записка.

— Эдгар Аллан По. Сборник рассказов и стихов, — шёпотом прочитал я позолоченные буквы и аккуратно поставил книгу на стол. Взявшись за записку, написанную от руки чёрной ручкой и угловатым, местами неясным почерком, я прочёл про себя:

"Вильям,

Поздравляю тебя с днём рождения. Желаю всего наилучшего.

Гвен как-то сказала, что ты любишь читать, поэтому ничего лучше, чем подарить книгу, я не придумала. Это коллекционное издание стихов Эдгара Аллана По — в подростковые годы оно мне очень понравилось, что, наверное, понравится и тебе.

Руна"

Письмо было сухим, коротким и лишь по делу, но я всё равно широко улыбался, смотря на него. Ведь оно было от неё. От её руки, от её мыслей и души — а это и есть самый лучший подарок.

Сунув бумажку в карман брюк, я заново взял книгу в руку и сел на прежнее место. Обложка была приятной на ощупь, золотые вставки переливались и завораживающе мерцали в свете утра, а одинокий ворон, являвшийся символом поэта, казался настоящим. Книга была увесистой, толстой и с немного потёртыми корешками. Открыв первую страницу, я провёл пальцами по тонкому, пожелтевшему от времени и солнечных лучей листу, на котором изящным шрифтом было напечатано имя автора.

Откуда-то дуло прохладным, свежим воздухом, остужая кожу и сознание, и, удобно устроившись, я начал читать.

***

Оторваться я смог только ближе к обеду, когда услышал со второго этажа слабые движения. Отца с Клэр в поместье не было — к этому времени они уже отдыхали в номере отеля Сиэтла и подготавливались к вечернему банкету, на который мне позволили отказаться пойти. Так что единственным, кто мог шуметь, была Гвен. И стоило мне подумать о ней, как она замаячила сверху:

— Какой час? — сонно, с чуть охрипшим голосом спросила Гвен, и я посмотрел на неё.

Она стояла, облокотившись локтями о деревянные перила, и лениво протирала глаза. От идеальной причёски ничего не осталось — пряди спутались между собой в беспорядке, а лицо выглядело пережёванным и ужасно опухшим.

Я достал телефон, включил экран и, взглянув на время, ответил:

— Пол двенадцатого.

— Господи, меня словно переехали несколько раз, — протяжно заныла Гвен и мёртвым телом повисла на перилах.

— Меньше пить надо было, — бесстрастно бросил я и вернулся к книге.

Бегая глазами и ища абзац, на котором остановился, я не мог отделаться от мысли и чувства, что на меня пристально, выжидающе смотрят. Вновь опрокинув голову, я нахмурился:

— Что?

— Что читаешь? — со странным прищуром и тоном спросила Гвен.

Я уже было хотел съязвить, что не её дело, но, вспомнив слова Руны, опомнился и со вздохом мягче выдавил из себя:

— Книгу. Иди спать, Гвен, тебе надо отдохнуть.

— А ты спал? Может, пойдёшь со мной? — заботливо предложила она.

— Пока не хочу, — не раздумывая, отказал я.

Гвен плотно сжала губы и, выдержав пару секунд молчания, кивнула:

— Хорошо. Разбуди меня через два часа, пожалуйста, — и ушла.

Я снова остался один. Желание читать отпало насовсем, но, как и полагала Руна, сборник мне понравился, хоть и прочитал я меньше половины. Мрачно, жутко и неимоверно поэтично — в неизменённом стиле Эдгара По, которого я читал единожды, когда ещё учился в университете. Неужели подростковая версия Руны нашла отдушину в этом?

— Боже... — накрыв лицо ладонью, завыл я и протёр усталые, засушенные глаза.

Все мысли, какими бы они ни были, сходились на ней, словно других людей в мире и в моей жизни больше не существовало. Я искренне ненавидел себя за то, что становился одержим людьми — а если быть точным, исключительно ею. Я вечно буду помнить, как это мешало жить, думать о чём-то другом, более важном, первостепенном. Но как же приятно становилось на душе при одном только воспоминании о ней...

***

Зажав сигарету меж зубов, я поднёс зажигалку к концу и чиркнул, прикрыв ладонью. Табак зашипел от огня, и, сделав первую затяжку, я сжал фитиль пальцами и опустил его вниз, к ногам.

— Надо бы бросить курить, — бросил я мысль вслух.

С востока дунул ветер, разнося собой убранную в аккуратную кучу опавшую листву и скидывая с ветвей те, что слабо держались на корнях. Портленд снова затягивало тучами, хотя на тротуарах и земле всё ещё не высохли предыдущие лужи.

— День рождения прошло относительно хорошо, если не учесть тот факт, что меня заставили прийти на него. Будь моя воля — остался бы в своей квартире и в одиночку прикончил бы пару бутылок коньяка, — улыбнулся я, смотря на её радостный взгляд, и заново затянулся. — На праздновании познакомился с подругой Гвен. Она показалась нелюдимой, замкнутой, и мне особенно понравился момент, когда доходяга Крейг пытался приклеиться к ней, а она просто молча убежала. Этот придурок потом следом ринулся за ней.

Я сдержанно засмеялся, а она держала концы губ приподнятыми. Слов, которых мне хотелось бы сказать, было намного больше, чем то, что произнёс, но пока я сам боялся их осознать и принять. Особенно перед ней. Минуту помолчав, я сделал последнюю затяжку, после которой потушил сигарету о подошву и закинул окурок в карман пальто.

— Иногда я задумываюсь: а не издевается ли вселенная надо мной? Иначе я понятия не имею, как объяснить её появление. Словно сам Иисус насмехается надо мной и тычет средним пальцем в лицо, — взглянув на неё в последний раз, я выдохнул: — Да, впрочем, так он и делает.

***

Яркий луч летнего дня пробивался сквозь кружевные занавески и падал мне прямо на спину — сначала грея, а чуть позже сжигая кожу. Я сидел на полу, передо мной — раскрытая книга с разваливающимися от старости страницами, а вокруг — огромная спальня. Боль становилась невыносимей, и я вскочил на ноги, уходя в тень, тянувшуюся от шкафа. Книга осталась на месте.

Спину перестало жечь, но было что-то странное, непривычное. Всё в комнате казалось большим. Или я — маленьким. Протянув руки вперёд, я посмотрел на ладони — и оказался прав. Пальцы были в два раза меньше, пухлее и нежнее, явно не видавшие работы и случайных порезов.

Вдруг за дверью раздался резкий шум, как от разбившегося стекла, и, мгновенно потеряв интерес к своим пропорциям, я вышел в коридор.

Тихо. Ни ругани, ни звона посуды, ни шагов. Всё замерло, кроме меня. Осторожно, шаг за шагом, пытаясь не издать скрипа половиц, я спустился на первый этаж. Воздух был пропитан тяжёлым, спиртным запахом, от которого кружилась голова. А подходя всё ближе к гостиной, в нём прорезалась зловещая вонь кислого пота. Меня начало мутить, но, удержав рвотный позыв, я защипнул пальцами нос и подходил всё ближе к источнику — к своему отцу, разлёгшемуся во весь рост на диване.

Возле него, на блестящем полу, растекалась золотистая жидкость, а в ней плавали осколки от разбитой бутылки. Тонкая струя, как змея, двигалась к моим ногам, и, отпрянув, я посмотрел на отца. Его глаза были безопасно закрыты морщинистыми веками, и я чуть расслабился от понимания того, что он меня не видит.

Вонь стала привычнее, и, убрав пальцы с носа, я начал вглядываться в его лицо. Он спал, еле слышно посапывая. Тёмная щетина добавляла возраста, кудрявые волосы блестели маслом, а под отросшими ногтями — что на руках, что на ногах — виднелась чёрная грязь. Серая футболка потемнела в зоне подмышек, спортивные штаны были местами испачканы красным соусом и порваны у щиколоток.

Он был омерзителен — и не из-за внешнего вида или запаха, а внутри. Руки, что сейчас свободно свисали с дивана, с удовольствием оставляли синяки на моём теле, а колени и ноги особенно любили лупить по животу. Как сказал отец: «Выбить всю дурь, которую в тебя вселила мать». Но сам он наотрез не хотел признавать, что я пошёл в него.

Злость захлестнула сполна, и, бросив взгляд на острый осколок, я начал аккуратно двигаться к нему. Во всём огромном поместье мы были вдвоём, поэтому план прост в реализации: схватить стекло, встать сзади и одним резким движением полоснуть по горлу. Он истечёт кровью, а я наконец обрету спокойствие. Главное — не разбудить. Не разбу...

Сзади, со двора, послышался приглушённый писклявый смех, и, резко обернувшись, я увидел девочку. Она, раскинув руки по бокам, босиком бежала по зелёному газону и громко хохотала. Её чёрные волнистые волосы развевались на ветру, белоснежная кожа, как у вампира, будто никогда не видела солнца, а сиреневое платье задиралось до таза.

Но тут, словно споткнувшись о мой взгляд, она полетела лицом в землю и пару секунд лежала, не двигаясь. А потом — молча встала и продолжила бежать. Я уж было обрадовался, что смеха больше не слышно, как кара настигла меня — и девочка расхохоталась хуже прежнего. Ненормальная.

Отец спал очень чутко и мог запросто проснуться из-за этой мрази, что не могла заткнуться.

Оставив свою затею на потом, я поспешил к оконной двери, чтобы выйти во двор и прогнать девочку, как вдруг сопение прекратилось. Я остолбенел на месте. Боялся двинуться, задышать. Но прошло достаточное время, а его голоса или громких слов не последовало. Повернувшись, я увидел, что отец просто перевернулся на другой бок и спал дальше. Оцепенение тут же исчезло.

А смех продолжался, заливаясь в уши тягучей и жаркой кровью. Нужно её прогнать. И заодно неплохо было бы запугать, чтобы в памяти напрочь отшибло дорогу к поместью. Подойдя к луже виски, я схватил осколок с горлышком и сжал безопасную часть в ладони. Не нож, конечно, но впечатлить маленькую девчушку должен.

Толкнув оконную дверь в сторону, я вышел во двор и сразу же ощутил контраст: в доме было прохладно, а вот на улице безжалостно палило солнце. Девчонка всё резвилась без остановки в такой духоте, и, сделав шаг к ней, я остановился.

Внимание всецело переключилось на розовые цветы в горшках, которые отец не осмеливался выбросить, а само растение не торопилось умирать. Герань. Любимые цветы моей матери, за которыми она так кропотливо ухаживала. И казалось, они всё ещё пахли ею. Или она — ими.

— Привет! Ты тут живёшь? — послышался звонкий голос девочки, сумевший вернуть моё сознание.

Она наконец остановилась, перестала смеяться и неподвижно стояла неподалёку, прямо смотря на меня. Вспомнив свой план, я двинулся к ней и показательно поднял руку с... стеклом?

— Что за... — обомлел я, смотря на свою пустую ладонь.

— Ты глухой? Если да, то кивни! — продолжала кричать она.

— Заткнись! — прошипел я и побежал к ней.

Чёрт с этим стеклом. Главное — как можно скорее прогнать её.

— О, ты не глухой! Давай поиграем? — обрадовалась она, а я, приблизившись и детальнее увидев её лицо, вместо бранных слов потерял дар речи.

Широкая улыбка колкой болью отозвалась в сердце, а глаза — большие, цвета океана — добротой разглядывали меня. Кончик носа и пухлые щёки чуть обгорели, а по низкому лбу катились капли пота. Она ждала хоть какого-то ответа, а я, встав на месте, таращился на неё, как умалишённый.

— У тебя дом такой огроменный! Как замок. Был бы у меня такой, я бы не выходила на улицу — и все девочки в районе обзавидовались бы! — восхищалась она, смотря мне за спину.

— А у тебя маленький, что ли? — с трудом, наконец, заговорил я.

— Да! У меня даже спальни нет! Мы с мамой спим на диване, из-за чего она вечно жалуется на боль в спине и просит меня походить на ней.

— Походить на ней? — переспросил я.

— Да! Я ножками хожу по её спине — и от этого ей становится легче. Видимо, у меня лечебные ноги! — громко рассмеялась она, а я, запаниковав, быстро поднёс указательный палец к губам, прося быть тише.

Вдруг отец всё-таки проснулся?

— Уходи домой, — попросил я, на что она отрицательно покачала головой.

Снова раскинув руки, она возобновила бег, но уже вокруг меня. Я крутился на месте, пытаясь уследить за ней, но через короткое время почувствовал головокружение.

— Я серьёзно! Уходи! — твёрже повторил я.

— Зачем? Давай поиграем! Ты кажешься забавным.

— Нет, мы не можем играть... тут, — запнулся я, мысленно проклиная себя за слабохарактерность.

Она резко остановилась спиной к поместью.

— Но почему?

И тогда я увидел ответ. В окне массивной фигурой стоял проснувшийся отец и смотрел прямо на нас. Но от привычного потного куска мяса ничего не осталось. Вся его кожа покрылась мглой — самой настоящей, беспощадно пожирающей в себе свет и не показывающей, что таится внутри. А карминовые глаза горели гневом и адом — исчадье которого мой отец и являлся.

— Что там? — сведя брови к переносице, заинтересовалась она и уже хотела обернуться, как я резко схватил её за плечи.

— Мой отец... он не любит гостей, - сквозь страх ответил я.

Оглянувшись, я зацепился взглядом за тихую речку у хвойного леса и быстро выпалил:

— Давай поиграем вон там. Ты пока беги туда, а я через время подойду.

— Хорошо! — кивнула она и тут же сорвалась с места.

А я, опомнившись, крикнул вдогонку:

— Как тебя зовут?

— Р...

— Руна! — вскрикнул я, резко сев на кровать.

Сон... Это был всего лишь сон.