С любовью, Лиэрин

« Дорогой дневник.

Я не знаю, как вообще смогла вернуться в школу после бала. После шёпотов о том, что я "французская шлюха, ищущая место потеплее". Потом – прожигающих взглядов Теодора. И, как гвоздь на крышке моего гроба, после панической атаки: голова просто не выдержала. А Чарльз... этот мудак вёл себя так, будто каждый день вытаскивает людей из таких состояний. Спокойно, не торопясь, но от этого ещё сильнее привязывая меня к себе.

Может, я дура, что ведусь на это. Что снова и снова, проклиная его, всё равно возвращаюсь туда, где он протягивает мне руку. Наверное, даже если бы я могла обратить время вспять и оказаться в прошлом, прожить всё сначала, я бы всё равно пришла к тому же – к этому идиотскому поцелую, к признанию человеку, который унижал меня так, что вспоминать стыдно.

Я не понимаю, как внутри одного парня может жить столько яда и вместе с ним – нежность, о которой я не могла даже подумать. Он не сказал, что я психованная идиотка. Не сказал, что я надоела со своими слезами. Не отвернулся, не ушёл к друзьям. Просто отвёз меня после этого парада разодетых идиотов домой и весь путь вёл себя так, будто ничего не случилось: шутил, язвил, пытался прикоснуться.

Да, мне стало легче. И спокойнее. Наверное, я больная, но я сдаюсь. Не хочу вспоминать сентябрь и все эти телефонные разговоры и переписки, полные яда. Просто сдаюсь, потому что впервые за долгое время в груди нет этой ужасной тяжести.

Плевать, что будет дальше. Даже если ничего не получится – я знаю, что мы не можем иначе.

С любовью, Лиэрин.

19.12.2015»

----

Два дня после бала пролетели странно тихо. Чарльз будто потерял хватку – не шутил, не давил, просто существовал рядом, слишком погружённый в свои мысли. Теодор издалека смотрел исподлобья, но так и не решился подойти. Зато шёпоты в коридорах не смолкали, тянулись за спиной липкой паутиной, и всё же Лиэрин слышала их уже иначе, приглушённо, как сквозь воду. Они перестали резать, но всё равно напоминали о себе. Она и сама будто зависла между прошлым и будущим, снова и снова возвращаясь мыслями к коридору, к Чарльзу, к поцелую... Несколько раз хотелось поговорить с ним всерьёз, но слова каждый раз так и не находили свой выход.

В субботний вечер её уютная девичья комната утонула в тишине: на полке мерцал тёплый ночник, за окном плавали жёлтые отсветы фонарей, и казалось, будто весь мир решил наконец дать возможность отдохнуть. Лиэрин, свернувшись клубком под одеялом, бездумно скроллила экран телефона, готовясь ко сну, пока тишину не рассёк странный звук. Сначала едва различимый скрежет, будто ногтями по металлу. Потом повторился, громче, с протяжным стоном, как если бы по фасаду что-то тянули и царапали.

Фролло резко подняла голову. В груди неприятно ёкнуло, в носу засвербило. Телефон со сдавленным стуком упал на кровать, а сама она, замотавшись в одеяло до подбородка, на цыпочках юркнула к окну. Тонкая занавеска дрогнула от холодного сквозняка, и тогда девушка увидела его. Темная фигура, цепляющаяся за водосточную трубу. Чарльз, с растрёпанными ветром волосами и пылающими щеками, подтягивался, пытаясь забраться на козырёк под ее окном. Ржавчина осыпалась вниз, пальцы со скрежетом скользили по металлу.

— Ты совсем ебанулся?! — выдохнула она так тихо, чтобы не разбудить весь дом. В груди моментально отлегло, но страх постепенно начала сменять злость.

Он только скалился, переводя дыхание. Даже её шёпот через приоткрытое окно черноволосый ухитрялся уловить.

— И тебе... добрый вечер, куколка.

— Если ты сейчас упадёшь и не сдохнешь, я лично добью тебя, — прошипела она, прижимая лоб к холодному стеклу и вцепившись в раму. Мысли метались: поднять приоткрытое окно, чтобы впустить его, или, напротив, захлопнуть и оставить Грэнтэма наедине с декабрьским холодом.

— Тогда лови, сдыхать я пока не собираюсь, — ухмыльнулся Чарльз, перехватывая трубу. Он рывком подтянулся, ухватился за край козырька и резко перевалился на него. Металл прогнулся под весом.

— Дебил, — Лиэрин распахнула окно шире, запутавшись в тяжёлом одеяле, которое так и норовило стянуть её назад, — Ты что творишь?! Хочешь, чтобы отец проснулся? Мне тебя обратно скинуть?

Чарльз, устроившись на узком козырьке, лишь нагло ухмыльнулся, опёрся ладонями о подоконник. Козырёк жалобно скрипнул, ботинки скользнули по краю, и Лиэрин успела отшатнуться, прежде чем он, чертыхаясь вполголоса, ввалился в её комнату. Снег с его пальто и волос посыпался на ковёр. Чарльз с глухим стуком приземлился на пол, выпрямился и, тяжело дыша, откинул с лица мокрую прядь волос.

— Ну, смотри какая роман... — юноша уже хотел было съязвить, но девушка, выпуская из рук одеяло, заткнула ему рот ладонью, слыша, как в родительской спальне открылось окно. Она прищурилась, затаила дыхание и успокоилась только тогда, когда створка захлопнулась.

— Ты слышал? Кто-то проснулся, больной ты ублюдок, — прошипела она, уже замахиваясь, чтобы влепить ему по груди кулаком, — Если это отец, то береги задницу, иначе он погонит тебя отсюда ружьём.

Чарльз не ответил. Внутри словно натянулась струна и тут же оборвалась, выплеснув по телу горячую волну. Лиэрин стояла перед ним так близко, что каждый вдох щекотал его кожу. Босая, с хрупкими ступнями на ковре; в тонкой ночнушке, где шёлк цеплял свет и подчёркивал изгибы, о которых он раньше позволял себе только мечтать. Рыжие кудри рассыпались по спине, щеки полыхали от растерянности и злости, а на плечах плясали золотистые отблески ночника, выхватывая россыпь веснушек на бледной коже.

Его собственное дыхание сбилось. Лёгкие будто отказались работать. Стоило моргнуть, и он боялся, что всё исчезнет. Но это был не сон. Не очередная чёртова фантазия.

"Вот оно. Вот она. Не разбитая, живая, настоящая"

Жар поднимался к лицу, расползаясь по телу липкой дрожью. В голове помутнело, будто он выпил больше, чем способен выдержать, хотя не брал даже и капли в рот. Всё, ради чего он карабкался сюда в декабрьскую ночь – слова, отрепетированные приглашения, – рассыпалось прахом. Оставалось только одно: безумное желание протянуть руку и коснуться, убедиться, что она реальна, что она его.

Удар по груди тонкой женской рукой оказался мягким, почти несерьёзным, но этого хватило, чтобы выдернуть Чарльза из вязких мыслей. Он коротко выдохнул, будто только что всплыл из-под воды, и едва заметно смутился. Пальцы сами хотели потянуться к её талии, но он рывком спрятал руки за спину, будто опасался, что ещё секунда – и не удержится.

Взгляд дёрнулся в сторону: к книжной полке, к занавеске, к её телефону, оставленному на кровати, куда угодно, лишь бы не задержаться снова на ней.

— Я... — он попытался начать уверенно, но голос предательски дрогнул, — Я вообще-то по делу пришёл.

Лиэрин нахмурилась. Он только что таращился на неё, как придурок, потом начал мямлить, а теперь ещё и отвернулся, прикрывая окно, будто её гневного удара вовсе не существовало. Она фыркнула, подняла с пола одеяло и резко натянула его на плечи.

— Ладно, я тут не для того чтобы тебя в лобик поцеловать перед сном, — наконец выдал Грэнтэм, защелкнув окно и задержав пальцы на раме, уголки губ изогнулись в привычной ухмылке. Слова звучали легко, будто ничего странного не происходило. Но внутри всё ещё горело: образы её босых ступней и тонкого шёлка жгли, не позволяя дышать полной грудью, — Через неделю Рождество. Хотел пригласить... ну, в необычной манере. Пойдёшь ко мне?

— Чего? — она вскинула брови. Голос сорвался громче, чем следовало, отчего рыжеволосая слабо шлепнула себя по губам пальцами, — Ты что, до меня к кому-то другому в окно лез и всё-таки сорвался, ударившись головой? Какое Рождество?

— Самое обычное, куколка, — Чарльз лишь пожал плечами, говоря так спокойно, будто речь шла о походе в магазин, — Ёлка, камин, куча жратвы и подарки. Ну, возможно, еще десяток коллег отца с их семьями, но это мелочь. Но родители от тебя будут в восторге, думаю, даже на руках готовы будут носить.

Лицо Лиэрин вспыхнуло, щеки мгновенно защипало. Пальцы так вцепились в край одеяла, что костяшки побелели, будто она держала канат над пропастью. В голове роились образы: строгие костюмы, тяжёлые мужские голоса, наигранный женский смех, шёпотки, спрятанные за бокалами вина. Отец из парламентской палаты – а значит, за столом окажется целая интеллигентная свора: коллеги, их жёны и дети, привыкшие жить в шелке и уверенности в собственной значимости. Чужие взгляды будут прожигать насквозь, и каждая ошибка станет поводом для улыбок. И он всерьёз хочет привести туда её? Чарльз окончательно свихнулся, если считает это нормальной идеей.

— Ты... ты больной... — заикнулась она, отступая на пару шагов назад, босые ступни утонули в пушистом ковре, — Нет, я никуда не пойду. Ты просто тащишь меня на потеху аристократии.

— Я так и думал, — Чарльз кивнул и без тени смущения стянул пальто, бросив его на спинку стула. Ботинки слетели с ног быстрее, чем она успела опомниться. И вот он уже уверенно двинулся к её кровати, лениво разминая плечи, — Ну, ничего страшного. Я никуда не тороплюсь. Буду ждать, пока ты не согласишься.

— Эй, стоять! — она резко подалась вперёд, перекрывая путь. Щёки всё ещё горели, грудь высоко вздымалась от абсурдного предложения, но Фролло была готова защищать свою территорию до конца, — Не смей ложиться на мою кровать в уличном! И вообще, проваливай. Я уже сказала, что никуда не пойду. Может быть, я согласилась бы на что-то другое, но идти к тебе домой – это полное безумие.

Она стиснула зубы так сильно, что челюсть болезненно напряглась. Внутри клокотала паника, подозрения, сомнения по поводу его замыслов. Но глубоко под этим, предательски и упорно, скреблось: "мне это нужно". Теодор когда-то заставлял её зубрить дебаты, читать о праве и политике, чтобы представить её своему отцу – как идеальный проект. А этот идиот лез по трубе в ледяную зимнюю ночь только ради того, чтобы пригласить её на праздник. И именно от этого, чёрт возьми, у неё кружилась голова.

— Ну, уличная одежда не проблема, — зелёные глаза блеснули при свете лампы, и Чарльз потянулся пальцами к пуговицам, быстро расстёгивая одну за другой. Лиэрин распахнула глаза, губы приоткрылись, но сказать она ничего так и не смогла. Кровь шумела в ушах, злость и смущение сплелись в один тугой ком, не позволяя выдавить и слова.

Он же, расплываясь в довольной улыбке, продолжил, будто нарочно не замечая её состояния:

— А отцовские дружки-снобы – тоже не проблема. Если хоть кто-то вякнет в твою сторону, я заступлюсь. Опыт общения с зазнавшимися уродами у меня большой.

Чарльз закончил с пуговицами, рубашка полетела на пол, и рука привычно скользнула к ремню. Кольца на пальцах звякнули о бляшку, отчего рыжеволосая вздрогнула.

— Теперь подвинься.

Юноша нагло отодвинул её ладонью и шумно рухнул на кровать, сбрасывая брюки. Двигался так уверенно, будто оказался у себя дома – как если бы эта комната всегда принадлежала ему. И именно это сбивало с толку сильнее всего: ни секунды сомнения, ни капли мысли о том, что раздеваться в комнате девушки среди ночи – абсолютная наглость.

Лиэрин стояла, будто прибитая к полу. В груди всё сжалось, вздохи стали поверхностными, а пальцы онемели на краю одеяла. Она хотела закричать, выгнать его, заставить одеться и уйти. Хотела, но горло перехватывало судорогой, будто вот-вот заплачет.

"Что он творит?

Как он смеет?

Почему я не могу его остановить?.."

Каждое движение Чарльза било по нервам: звук падающих на ковер брюк, шелест простыни под ним, его тяжёлое дыхание. Всё это сводило с ума, заставляло сердце колотиться так громко, что оно могло разбудить весь дом. Но за злостью и паникой царапалось другое. Опасное, чужое. Та самая мысль, которую она боялась признать: "не хочу останавливать".

— Ну-у? — шёпотом протянул Чарльз, закинув руки за голову и раскинувшись вольготно на её кровати. В уголках губ мелькала самодовольная улыбка. Он видел её смущение, чувствовал её дрожь и намеренно делал вид, что не замечает. Стоило ему закрыть глаза – и воображение рисовало её уже без одеяла, с краснеющим лицом, лежащую на этой же чёртовой кровати под ним. Эта картинка не отпускала, и с каждой секундой желание уходить таяло.

— Да или нет? — лениво бросил он, а потом добавил тише, с едкой усмешкой: — Точнее, когда всё-таки "да"?

Слова вонзились в неё, будто вызов. Лиэрин смутилась, едва удержавшись, чтобы не заорать на весь дом. Горло пересохло, пальцы устало пытались удержать край одеяла.

— Никогда, — выдохнула она сдавленно, но слишком быстро, слишком резко, чтобы прозвучать убедительно.

Лиэрин сама услышала дрожь в своём голосе и возненавидела себя ещё сильнее. Чарльз приоткрыл глаза, скользнул по ней взглядом и усмехнулся, как будто уловил каждую её фальшь.

— Тогда спокойной ночи. Завтра посмотрим, — кинул он тихо, почти ласково, и нарочно отвернулся к стене, разрываясь от собственного воображения.

И от этого спокойствия ей стало только хуже: паника боролась с жаром, и Лиэрин уже не знала, чего боится больше – его наглости или собственного ответа. Она тихо опустилась на край кровати и откинула голову назад, зажмурившись так сильно, что глаза зажгло. Ублюдок лежал у нее прямиком за спиной, она не знала, что делать дальше, а в голове жалило "обернись и взгляни". Хотелось одновременно и зарыдать, и засмеяться, и уничтожить его.

— Ах ты... — наконец, тихо прошипела Лиэрин и, подскочив, схватила подушку. В следующий миг она обрушилась ему на голову, навалилась всем телом, прижимая к матрасу, — Думаешь, я поверю, что ты спишь?! Ублюдок!

Чарльз дернулся, воздух с хрипом вырвался из груди, но он всё равно не обернулся. Уперся лицом в стену, зажал смех и только выставил руки, чтобы хоть как-то защититься.

— Ты больная дура, — глухо пробормотал он в простыню, задыхаясь от её ярости.

— А ты наглый придурок! — Лиэрин вжимала подушку сильнее, щеки пылали, сердце бешено колотилось, — Лезешь ко мне в комнату, раздеваешься и ещё смеешь отворачиваться, будто меня тут нет! Сдохни тихо, чтобы никто не услышал!

Чарльз хрипло закашлялся, плечи вздрогнули. Он пытался сохранять спокойствие, но внутри всё рвалось наружу: жар в крови, бешеный пульс, липкий пот на висках. Он понимал, что ещё секунда, и она почувствует, как плохо он держится.

— Чёрт... — сквозь зубы выдохнул юноша, и резко рванулся к ней навстречу.

Подушка выскользнула из её рук, и в следующее мгновение Чарльз перехватил её запястья, рывком развернул и вдавил в матрас. Лиэрин осталась закутанной в одеяло, стиснув его подбородком, но теперь он нависал над ней, тяжело дыша, сжав её руки так, что пальцы онемели.

— Хватит, — прошипел Чарльз. Голос дрогнул, но не от злости, а от того, как отчаянно он сдерживался. В зелёных глазах мелькала не привычная бравада, а почти болезненное напряжение.

Лиэрин не смогла не взглянуть. Его силуэт нависал так близко, что она почти теряла дыхание. Высокий, жилистый, поджарый – ни капли лишнего, только натянутая сила под бледной кожей. Каждое движение отзывалось в мышцах, будто под ними пружинила энергия, готовая сорваться наружу. Он нависал над ней, и в этом несоразмерном сочетании силы и поджарой гибкости было что-то пугающе красивое. Длинные волосы тёмными прядями прилипли к вискам, мокрые от жара; острые скулы отбрасывали резкие тени, а зелёный взгляд – слишком яркий, слишком близкий – держал её прикованной к матрасу не хуже, чем его руки.

Она сглотнула, чувствуя, как внутри завязался тугой узел. Хотела завопить, вырваться, ударить, но вместо этого предательски задержалась глазами на золотой цепочке, блеснувшей на ключицах, на ритмичных вздохах его груди, на сухожилиях, натянувшихся на руках, что удерживали её.

— Как-то... близко, не кажется? — еле выдавила она, пытаясь поёрзать под его весом.

Чарльз криво усмехнулся и наклонился ниже, чёрные волосы упали ей на щеку, отчего девушка прищурилась.

— А что, грустишь, что я не сдох? — брови дернулись вверх, но дыхание парня ощутимо сбилось, выдавая его напряжение.

Рыжеволосая закрыла глаза, вжимаясь в матрас сильнее. Сердце колотилось так, что вибрация отдавалась в груди. Его тело было слишком близко, слишком реальное, и она пыталась спрятаться в собственной голове от тех мерзких мыслей, что в последнее время жалили внутри, но сейчас они буквально разрывали черепную коробку.

"Поддайся

Согласись"

Она тихо выдохнула, и этот жалкий выдох практически граничил со стоном – то ли от злости, то ли от влечения. Чарльз, пусть и наглый до чёртиков, невыносимо язвительный, соблюдал границы, хоть и действовал местами раздражающе резко. Даже сейчас, заполучив над ней контроль, его руки отпустили запястья рыжеволосой и он, сорвав дыхание, свалился рядом, на этот раз утянув за собой кусок одеяла, которое весь вечер служило для бедняжки щитом.

— Слушай, — Лиэрин первая нарушила молчание, резко пытаясь выдернуть покрывало из его рук, но он вцепился крепко, прикрывая оголенное тело. Голос ее звучал на удивление спокойно, пусть и выдавали багровые щеки, — Почему ты зовёшь меня? Я уже не спрашиваю, какого чёрта ты раздеваешься и лезешь в мою кровать, пока за стеной спят мои родители, но...

Она не могла найти слов – фразы путались, теряя смысл. В голове все смешалось: тепло, внезапно распустившееся внутри, нагоняло лишнее наваждение, какое обычно приходит самой поздней ночью, смущая, и растворяется там же, оставляя приятное послевкусие.

— Чарльз, — собравшись, всё-таки, она повернулась к нему боком, подложив под щеку тёплую ладонь, — Что теперь после бала? Ты ведь поэтому пришёл, поэтому зовёшь меня. Что поменялось?

Черноволосый дёрнулся так, будто его огрели ладонью по лицу. Ему самому не хватало сил завести этот диалог, хотя хотелось: вечерами, сидя в своей комнате, он всё думал, к чему в итоге они пришли. Одна хочет любви, такой, чтобы любовь эта не ломала ее, принимала такой, какой она есть; второй хочет настоящего – не игр, не использования ради денег и имени, а нежного и трепетного, чтобы только для него и ради него. Казалось бы, в своих желаниях они сходились как никто другой, и способны были дать друг другу нужное, но говорить об этом вслух оказалось пыткой. В сердцах – может быть. Но так, чтобы серьёзно заявить "будь моей или моим", протянуть руку, не проронить едкой ухмылочки и язвительного "придурок"... это казалось просто невозможным.

— Что ты хочешь от меня услышать? — взгляд зелёных глаз скользнул к её лицу, когда он предпринял жалкую попытку перебросить на неё ответственность. На серьёзное признание пока не хватало сил, пальцы сильнее вцепились в холодную ткань одеяла, а зубы сжались так, что мышцы на челюсти заиграли в тусклом свете ночника.

— Правду, — не долго думая, проронила Лиэрин. В её лице не было ни злости, ни растерянности. Только что-то странное, чего Чарльз пока еще не мог разгадать.

Он замер, чувствуя, как одеяло чуть шевельнулось между ними. Её свободная рука скользнула дальше, и подушечки пальцев едва коснулись его предплечья. Такая мелочь. Но касание это током пробежало по коже, пробивая до самых костей. Он хотел сорваться в привычное: "Я хочу, чтоб ты заткнулась и спала" – что угодно, лишь бы не говорить то, что звенело внутри. Но эта "правда", это касание были сильнее, чем любая пытка, вынуждающая вывалить всё, что покоится на душе.

— Я ведь... сказал тебе уже на балу, — шёпотом ответил он не столько ради того, чтобы не разбудить родителей, а потому, что громче бы физически не вышло. Чарльз прижал одну руку к груди, сжимая ладонь в кулак, будто она сможет усмирить бурю внутри, — Ты мне... нужна. Я хочу тебя такой, какая ты есть.

Честность, пусть и сдавленно, сотрясла воздух. Он повторил все то, что говорил на балу, но отчего-то в спокойной обстановке эти слова звучали чужими, будто не его. Грэнтэм боялся, что его осудят, оттолкнут, выгонят – сейчас он, наверное, мог бы разрыдаться от её любимого "заткнись, идиот". Искренность сорвала привычную маску наглеца и на секунду он даже пожалел о своём положении, о том, что беспардонно скинул брюки и влез в её кровать.

— Я тебя люблю, — выдохнул он сухо, очень быстро, почти бесцветно, словно приговор самому себе. Черноволосый вновь отвернулся к стене в попытках спрятаться от её пронзительного взгляда, от этой комнаты, которая давила на него так, будто в миг обратилась в крошечную коробку.

Лиэрин замерла, и сердце её пропустило несколько ударов. Она резко втянула носом воздух и задержала дыхание, пытаясь понять, что она сейчас услышала. В его словах не было ни игры, ни язвительности – они прозвучали так, будто Грэнтэм сам их испугался. Тепло, что до этого растекалось внутри из-за навязчивых фантазий, зажгло сейчас открытым огнем. Она скинула с себя одеяло, закрыла ладонями лицо и медленно выдохнула, поджав под себя ноги.

— А если и я?.. — голос дрогнул сквозь пальцы так, что стало страшно.

Чарльз медленно повернулся к ней. Брови нахмурились, будто бы он пытался найти в её позе намек на издёвку.

— Не дразнись, — почти обиженно сорвалось с губ, а спина вжалась в стену, — Ты не имеешь права так шутить.

— Я не шучу, — прошептала девушка, отнимая ладони от лица.

Всего секунда раздумий – и его губы обрушились на её резко, горячо, так, что у Лиэрин вырвался приглушённый стон. Поцелуй был не осторожным и не пробным, в нём чувствовалось накопленное за месяцы: злость, желание, запреты, которые они вдвоём сами выстроили, а теперь с треском порушили. Он жадно прижимался, не оставляя ей воздуха, пальцы скользнули к её затылку, в рыжие волосы, вплетаясь так крепко, будто боялся, что она может передумать, отказаться от своих слов. Фролло не сопротивлялась, наоборот, сама потянулась к нему, цепляясь за его плечи, за спину, за всё, что только могла ухватить, позволяя себе углубить поцелуй. И чем дольше длился этот акт принятия, тем отчётливее становилось ясно: остановиться невозможно. Грэнтэм отстранился только ради того, чтобы нависнуть над ней, отбрасывая проклятое одеяло в сторону. Пальцы цепко ухватили край её шёлкового неглиже и потянули выше, с каждым сантиметром открывая всё больше фарфоровой кожи. Лиэрин затаила дыхание, вцепившись в простыню, но не остановила его. Вместе с ночной сорочкой он стянул с неё и бельё в обычном жесте, как делал с другими, но юноша неожиданно замер, когда ткань перестала быть препятствием.

Чарльз смотрел. Смотрел слишком много, слишком пристально, будто хотел выжечь каждую линию в памяти: рыжие кудри на фоне бледноты, тонкие ключицы, аккуратная грудь, которая полностью помещалась в его ладонь, плавный изгиб живота с едва заметной тенью альбы, мягкие округлые бёдра. И ниже – гладкая белая кожа, безупречная, чистая, как будто созданная только для того, чтобы свести его с ума. Он чувствовал, как горло пересохло, как в висках кипела, пульсируя, кровь. Раньше это было привычным движением – снять, добраться, обладать. Но с ней всё оказалось другим. Чересчур ценным, чтобы спешить.

Лиэрин вжалась в подушку, щеки горели, руки не знали, куда деться. Хотелось прикрыться, но ещё сильнее хотелось не рушить этот миг. И именно его взгляд – такой ошарашенный, почти благоговейный – заставлял её оставаться открытой, чувствуя, как по телу пробегает легкая дрожь.

Чарльз думал, что представлял её тысячу раз. Но реальность оказалась хуже – она живая, настоящая. И это вгоняло в безумие.

"Идеальная. Совсем моя"

Грэнтэм наклонился и прижался губами к её ключице. Поцеловал резко, с одержимостью, будто ставил метку, будто хотел, чтобы след остался навсегда. Потом ниже – к груди, к соску; тёплые губы сомкнулись, зубы дразняще царапнули нежную кожу, и Лиэрин судорожно втянула воздух, схватившись за его плечи.

— Господи... — он скользнул вниз, к животу, оставляя за собой россыпь влажных поцелуев. Каждый из них был длиннее и медленнее, чем требовала спешка, он пил её кожу, как жаждущий воду, — Я должен...

— Чарльз... не надо! — голос рыжеволосой дрогнул, в нём сплелись испуг, стыд и что-то другое, больше похожее на мольбу продолжать, чем отказ. Дрожащие пальцы скользнули к затылку и слабо дёрнули его за волосы, но он поднял голову лишь на миг. В зелёных глазах мелькнула дикая улыбка.

— Отстань, — выдохнул он, — Я делаю то, что хочу.

Чарльз вернулся вниз, к её ногам, к трепещущему телу. Его ладони сомкнулись крепко, впечатывая её в матрас, не оставляя ни малейшего шанса вывернуться. Лиэрин зажмурилась так сильно, что перед глазами взорвались искры, щёки вспыхнули, стыд обжигал сильнее чего-либо, но тело предательски отзывалось. А он уже не думал. Вкус – терпкий, солоноватый, пьянящий – бил по голове. Запах кружил, сводил с ума, смешивался с её тихими, рваными звуками. Черноволосый впивался в неё, языком вычерчивая всё новые линии, то мягко, то резче, жадно, как будто впервые пробовал запретный плод.

"Господи... я больной

Я не могу остановиться"

Лиэрин вжала ладонь в рот так сильно, что пальцы заныли от напряжения, но звуки удовольствия всё равно прорывались сквозь них. Горло дрожало, дыхание сбивалось, и приглушённые стоны будто резали её изнутри. Девушка тряслась, старалась удержать себя, но тело больше не слушалось. Бёдра дёрнулись навстречу, живот напрягся, дыхание превратилось в рваные глотки воздуха. Каждый её рывок, каждый прерывистый вдох заводил его сильнее. Она выгнулась, и с губ сорвался всхлип, громче, чем ей хотелось, но тише, чем требовало тело. Волна жара накрыла её, скрутила изнутри. Лиэрин содрогалась, вцепившись в его волосы, а Чарльз лишь держал крепче, не отрываясь, пока её трепет не пошел на убыль. Когда он наконец поднял голову, воздух вырывался рвано, губы блестели от влаги, а в глазах горела безумная, торжествующая нежность. Будто он только что доказал – себе и ей: теперь ты точно моя.

Лиэрин обмякла, словно все силы разом покинули её тело. Ладонь всё ещё прижималась к губам, словно могла спрятать дикий стыд, как прежде прятала стоны. Лицо щипало, будто в него вонзились иглы, глаза сияли от слёз и смятения, а рыжие пряди спутались и липли к вискам. Она лежала разметавшись, беззащитная и вместе с тем откровенно довольная – и именно эта смесь сбивала с ног.

Чарльз медленно поднял голову. Зелёный взгляд вспыхнул так ярко, что она не могла ни спрятаться, ни отвернуться. Он провёл языком по губам, будто смакуя каждую секунду, и улыбнулся, но не с привычной наглой бравадой, а с хищным голодом, от которого по позвоночнику пробежал холодок.

— Куколка... — сорвалось тихо, когда он сжал её бёдра и приник лбом к её животу. В голосе звучала мучительная одержимость: — Я не выдержу, если не войду в тебя сейчас. Сдохну, клянусь.

Он дрожал весь: тело звенело, будто натянутая струна, в висках пульсировало, мышцы сводило от напряжения. Запах и вкус её кожи очаровывали, и всё, что только что произошло, было лишь искрой. А ему нужен был пожар.

— Знаешь, пока ты молчал, было лучше, — выдохнула она. Слова прозвучали нарочито легко, почти игриво, но дрожь в голосе и пылающие щёки выдавали обратное. Усмешка, изогнувшая девичьи губы, была не нападкой, а отчаянной попыткой прикрыть собственный стыд.

Чарльз лишь едва слышно посмеялся и поднялся к ее лицу, скользнув пальцами по горячим щекам. В его зелёных глазах вместе с невыносимым желанием играло что-то неизвестное ранее, очень нежное и мягкое, заставившее француженку задержать дыхание, боясь спугнуть этот трепет. Она прикрыла глаза, позволяя ему прильнуть к губам, аккуратно отвечая, а тело ее покорно расслабилось.

Лиэрин на секунду провалилась в небытие, наслаждаясь его поцелуем, но внезапно он отстранился. Повозившись в темноте, Грэнтэм сделал короткое движение, и в тишине комнаты раздался сухой треск рвущейся упаковки. Фролло затихла и нахмурилась, не открывая глаз – реальность слишком резко ворвалась в их зыбкий, почти сказочный момент.

Его руки вновь проскользили по ее телу, очерчивая изгибы, и он навис над девушкой, касаясь чёрными прядями волос ее лица. Дыхание било горячим, но уже не сбивчивым, выверенным, будто он сам себя заставил притормозить. Его губы скользнули к её шее, к ключицам, и каждая секунда этих поцелуев растворяла остатки страха и накопившихся

сомнений. Лиэрин больше не сопротивлялась. Она лежала, чувствуя, как напряжение покидает мышцы, как под пальцами Чарльза исчезает вся дрожь. Внутри стало спокойно, почти неестественно легко.

Юноша прижался к ней плотнее, задержал дыхание, и в следующую секунду она ощутила, как он медленно входит. Тепло и тяжесть накрыли её сразу, и Лиэрин судорожно вцепилась пальцами в простыню, выдохнув так, будто вырвалась из глубины. Чарльз закусил губу, подавляя стон в её волосы, и крепко обнял за талию, не позволяя отстраниться. Движения были осторожными, медленными, словно он боялся причинить ей боль. В обычно наглом лице сейчас не было ни тени прежнего выражения – только почти болезненная мягкость и жгучее желание, которое теперь он прятал не в словах, а в каждом касании.

Челюсть черноволосого напряглась, едва сдерживаясь. Каждое её движение, каждый неровный выдох и дрожь мышц мешали ему мыслить трезво. Он держался, двигаясь осторожно, неглубоко, как будто боялся сломать эту хрупкую новизну, боялся сломать её. Лиэрин же зажмурилась, и её пальцы скользнули по его спине, царапая кожу. Горячая волна прокатилась по телу, вытесняя прежние эмоции, оставляя лишь удовольствие и необычное чувство спокойствия, которое, казалось, уже давно покинуло ее тело. Она тихо выдохнула его имя, и от этого юноша окончательно потерял контроль, и без того опьяненный сладким ожиданием этого момента долгие месяцы.

Несколько ритмов, и всё смыло. Чарльз уткнулся лицом в её шею, прижимая к себе так крепко, что едва не задрожал вместе с ней. Их дыхание слилось: сбивчивое, рваное, но удивительно лёгкое, будто мир наконец рухнул и остались только они двое.

Постепенно его хватка ослабла. Юноша перевернулся на бок и лёг рядом, не выпуская её из объятий. Зацепил одеяло повыше, укрывая обоих, и Лиэрин тут же уложила свою голову ему на плечо.

— Я думал, что в последний момент ты оттолкнешь меня, — шёпотом признался он, губами касаясь виска француженки, — Я... рад, что ты доверилась.

— Я же сказала тебе, что не шучу, — также тихо ответила она.

Аромат его парфюма, смешанный с телом, внезапно успокаивал. Лиэрин закрыла глаза, позволив себе впервые за долгое время успокоиться. Уголки её губ дрогнули в улыбке, и она прижалась ближе, уткнувшись носом в его шею. Чарльз, уловив это движение, крепче обнял её и впервые за всю ночь ничего не сказал. Тишина оказалась важнее слов. Под её ровным дыханием он сам постепенно утонул в крепком, спокойном сне.