Глава 28.
Сквозь плотные шторы сочился холодный, тусклый свет зимнего утра. Комната дышала тишиной, нарушаемой лишь размеренным дыханием рядом. Лиэрин лениво открыла глаза и несколько мгновений вслушивалась в это дыхание, не до конца понимая, где она находится. Тяжесть руки на её талии сперва показалась почти естественной, как будто так и должно быть, но память о ночи стремительно вернула её в реальность. Щёки обожгло жаром, сердце болезненно ударилось о рёбра.
Она замерла. Чарльз.
Юноша спал крепко, уткнувшись лицом в ее шею. Каждый его выдох щекотал кожу, пробирая до дрожи. Лиэрин аккуратно вывернулась из его хватки и заглянула под одеяло. Её лицо, казалось, моментально побелело, будто она вкусила ударную дозу яда.
Значит, все это ей не приснилось.
— Какая же я идиотка... с родителями за стеной... — едва шевеля губами, промолвила она, вцепившись в ткань одеяла так, будто оно было ее единственным спасением сейчас.
Взгляд, застилаемый слезами стыда, метался по комнате. На полу валялись его брюки и рубашка вперемешку с её ночным платьем и бельём, пальто беззаботно висело на спинке стула, а ботинки оказались брошены прямо у окна. Лиэрин закрыла лицо ладонями и глухо застонала: мысли в голове путались, перескакивали одна на другую – как теперь выкрутиться, как спровадить Чарльза, чтобы его не увидели родители?
Черноволосый, будто почувствовав тяжесть ее мыслей, шевельнулся и вновь обнял ее за талию, уверенно притягивая к себе, и в полусне прошептал ее имя, отчего холодная дрожь осела у девушки в животе.
— Чарльз, — шепнула Фролло, осторожно поёрзав в его объятиях, — Грэнтэм, прошу тебя, вставай!
Он не ответил. Лишь чуть приоткрыл глаза, ещё затуманенные сном, и скользнул ладонью к её лицу. Большой палец мягко коснулся щеки, а тёплая ладонь легла ей на губы – не грубо, но властно, словно требуя тишины.
Лиэрин округлила глаза от неожиданности и слабо толкнула его локтем в рёбра, но Чарльз только крепче удержал её, не позволяя вырваться. Его дыхание, горячее и тяжёлое, скользило по её виску, и эта тягучая близость разрывала её изнутри: сердце просило остаться в его объятиях, спрятаться там от всего мира, забыться и уснуть... но мысль об абсурдности их положения отрезвляла сильнее холодной воды.
И именно в этот момент тишину рассёк чужой голос – ясный, слишком близкий, будто он звучал прямо у самой двери:
— Лиэрин, ты спишь? — позвала мать. — Спускайся, завтрак готов!
У Фролло сердце рухнуло в пятки. Она замерла, прижатая к его груди, с ладонью Чарльза на губах, словно пойманная в капкан.
Лиэрин не выдержала: резко рванула вперёд, высвободившись из его рук. Одеяло соскользнуло на пол, холод утреннего воздуха полоснул по коже, но сейчас было всё равно. Чарльз, окончательно прогнав сон, приподнялся на локтях, моргнул и напряжённо посмотрел на неё. В его лице ещё жила привычная ухмылка, но глаза выдали – он тоже понял, что шутки закончились.
— Чёрт... — прошептал он, вслушиваясь, — Она уже поднимается...
— Быстро! — сбивчиво выдохнула Лиэрин, поднимая одеяло и швыряя ему обратно, — Прикройся хоть чем-то!
Не теряя ни секунды, она метнулась по комнате, лихорадочно собирая хаос ночи. Его вещи исчезли в шкафу, ботинки она пинком загнала под стол. Сердце билось в висках, дыхание рвало горло, пальцы дрожали, но через несколько мгновений следов почти не осталось. На первый взгляд комната выглядела в порядке – если не считать Чарльза, притаившегося под одеялом.
Лиэрин поспешно выскользнула в коридор, прикрыв за собой дверь, будто хотела отрезать мать от того, что творилось внутри. Халат сбился на плечах, дыхание всё ещё не приходило в норму.
— Я... я уже проснулась, мама, — торопливо проговорила она, стараясь улыбнуться, но голос дрогнул.
Мать, уже подошедшая к двери, задержала взгляд на её лице, потом чуть наклонилась ближе. В воздухе явственно тянулся терпкий запах мужского парфюма: он впитался в волосы Лиэрин, её кожа пахла им.
— Лиэрин, ангел мой, — произнесла она слишком спокойно, отчего слова прозвучали ещё строже, — Я слышала, как твой гость влез ночью в окно. И вашу ругань после тоже. Я хочу, чтобы он спустился, пока отец еще спит.
— Но... — рыжеволосая в отчаянии раскрыла рот, но мать мягко подняла руку, обрывая её на полуслове.
— Не нужно пытаться меня обмануть, дочь, — твёрдо сказала она, — Ты же знаешь, я страдаю бессонницей, у меня чуткий сон. Если ты хочешь сказать, что там никого нет... — её взгляд чуть сузился, — позволь мне войти в твою комнату.
Лиэрин похолодела, словно земля ушла из-под ног. Пульс разрывал грудную клетку так сильно, что, казалось, ее панику сейчас слышит весь дом. Она судорожно втянула воздух и, опустив глаза, едва слышно произнесла:
— Хорошо... Я... я скажу ему.
Мать выпрямилась, взгляд её смягчился, но голос остался непреклонным:
— Умница. Иди. Я подожду внизу.
Женщина развернулась и зашагала по лестнице, оставив после себя ощущение тяжёлого приговора.
Лиэрин ещё миг простояла неподвижно, прижимая ладони к груди, а затем на дрожащих ногах вернулась в комнату. Чарльз всё ещё сидел на кровати, прижимая к себе одеяло. В зелёных глазах мелькнул вопрос, и даже сквозь привычную дерзкую маску чувствовалось напряжение.
— Ну? — он не выдержал тишины, обматывая одеяло вокруг бёдер. Голос прозвучал хриплее обычного, — Что она сказала? Ты выглядишь так, будто тебе через полчаса на эшафот.
Юноша попытался усмехнуться, но улыбка вышла неровной.
— Она сказала, чтобы ты тоже спустился. Слышала, как ты залез вчера в окно... и нашу ругань после, — Лиэрин опустилась на край кровати и уронила голову на ладони, тяжело вздохнув, — Ради всего святого, надеюсь, что она не слышала остального...
— Спустился? — Чарльз резко поднялся, придерживая одеяло рукой, — Чёрт, я думал – уйду так же, как пришёл, через окно... — он попытался сохранить привычную браваду, но глаза метались по комнате, выдавая настоящий страх, — В следующий раз одному из нас стоит быть потише, да?
— Ой, заткнись, — глухо бросила Лиэрин, не поднимая взгляда, — Ты большой и громкий мудак!
— Я?! — он нервно рассмеялся и упал на стул у туалетного столика, начиная копаться в её косметичке, — Куколка, это ты первая полезла спорить и драться. Могла бы просто согласиться на Рождество – и я бы отстал. А вообще, стонал явно не я.
Лиэрин резко вскинулась, вспыхнув от головы до пят. Она подлетела к шкафу, схватила его брюки и запустила в него. Потом пальто. Потом рубашку.
— Ты!! — ее голос дрогнул от гнева и стыда; игнорируя его смех, она боролась с желанием задушить юношу его же ремнём, — Просто невозможный! Если ты вздумаешь сказать подобный бред при моей матери или отце, я тебя уничтожу.
— Ой, да перестань. Я же не собираюсь портить отношения с твоими родителями. Хорошим мальчиком я тоже умею быть, — подавив очередной смешок, он наконец выудил из её косметички небольшой тюбик и покрутил его меж пальцев. В зелёных глазах мелькнул озорной огонёк, — А это у нас что такое?
Черноволосый открутил крышку и щедро выдавил на палец густую бежевую каплю. Поднёс её к свету, прищурился, а потом размазал по запястью, довольно хмыкнув:
— Вау, оно перекрывает, как штукатурка, — губы исказились в кривой усмешке, — Ты что, специально купила его, чтобы замазывать веснушки?
— Чарльз! — Лиэрин покраснела еще сильнее и метнулась к нему, пытаясь вырвать тюбик, но он перехватил её запястье и мягко, но уверенно отстранил.
— Тс-с, — Грэнтэм хмыкнул и, наклонившись к зеркалу, выдавил ещё немного. Аккуратными движениями размазал крем по шее, скрывая багровые следы. На лице мелькнуло самодовольство, вытесняющее страх перед предстоящим завтраком, — Другое дело. Наша маленькая революция превращается в воскресную службу.
Фролло окинула его быстрым оценивающим взглядом и, поджав губы, протянула руку. Он усмехнулся, выдавил ей немного на ладонь и с любопытством проводил её глазами.
Смахнув волосы назад, Лиэрин наклонилась к зеркалу и неловкими движениями принялась замазывать следы на ключицах и шее. Каждое прикосновение к коже отдавалось жаром – не только от тёплых пальцев, но и от воспоминаний о прошедшей ночи. Щёки и уши пылали, и чем сильнее она пыталась скрыть засосы под слоем тона, тем яснее чувствовала, как её выдаёт румянец. Сбоку она уловила его тихий смешок. Чарльз не отводил взгляда, и это только усиливало смятение.
— Ну вот, — произнёс он нарочито спокойно, — Теперь мы оба ангелы.
— Если бы... — прошептала Лиэрин, не поднимая глаз от зеркала, — Давай только без глупостей, прошу тебя.
— Милая, ты правда думаешь, что я настолько идиот? — юноша откинулся на спинку стула, по-деловому сложив руки на груди, — Я вообще-то намерен понравиться твоим родителям. Даже после того, как залез к ним в дом ночью через окно...
— Боюсь, это намерение уже обречено, — Лиэрин лишь покачала головой, поправляя рукой волосы.
Немного помедлив, девушка, наконец, взяла себя в руки и вытащила из шкафа серый свитер с высоким горлом и простую юбку, не слишком нарядную, достаточно скромную. Натянула на себя, приглаживая ткань, будто она сможет защитить бедняжку от родительских взглядов. Каждый жест казался судорожным, каждое движение рук выдавалось дрожью. В голове роились мысли: мать всё поняла, отец узнает, и тогда... тогда она потеряет всё.
Чарльз тем временем поднялся со стула, отбросив одеяло. Накинул брюки, застегнул рубашку, закатал рукава и небрежно причесал растрёпанные волосы пальцами. В зеркале он смотрелся почти привычно: ухоженный, уверенный, даже чуть насмешливый. Но за этим образом таился страх – не перед руганью или строгим взглядом, а перед тем, что её родители могут одним словом отрезать Лиэрин от него навсегда.
Он смотрел на девушку, чье прелестное лицо залила смертельная бледность, а в глазах, еще вчера похожих на два прозрачных озера, сегодня поселилась бездонная печаль, и его сердце болезненно сжималось.
Юноша винил себя в том, что ему пришла в голову такая дурацкая затея – лезть в окно, словно воришка, словно оборванец. Где-то в глубине своей прогнившей души Чарльз знал, когда пришёл к этой идее: она не смогла бы оттолкнуть его ни при каких обстоятельствах – не после того, что случилось между ними на балу. Грэнтэм ясно понимал: вина целиком лежит на нём. В его мире женщины, любящие искренне, слишком часто забывались, терялись в эмоциях, и потому одно долгожданное, нежное "люблю" могло перевернуть весь вечер – как оно и случилось.
Это он, всегда здраво мыслящий, как он сам о себе любил думать, никогда не идущий на поводу у чувств, должен был лишь пригласить её на Рождество и благополучно уйти, независимо от её ответа. Но что-то внутри удержало его, заставило остаться, заставило лечь рядом в её кровати. Возможно, виной всему были её чудное личико, залитое румянцем, и тонкое шёлковое неглиже, в котором она показалась ему почти ангельски беззащитной. Но Чарльз до сих пор не мог найти точный ответ на этот вопрос.
— Пошли, — последний раз окинув Лиэрин взглядом, черноволосый глубоко утопил руки в карманах брюк. Голос на удивление прозвучал ровно – Грэнтэм, видимо, в своих размышлениях пришёл к выводу, что пора отвечать за свои безрассудные поступки.
***
Кухня встретила их запахом свежих вафель и горячего кофе. Воздух был густой от тепла плиты, от лёгкого аромата ванили и корицы. На столе уже стояла корзинка с хлебом, дымился чайник, и в этой мирной обстановке было почти невозможно поверить, что сердце Лиэрин всё ещё колотилось так, будто она шла на казнь. Мать Лиэрин, Мадлен Фролло, стояла у духовки, оборачиваясь к ним с улыбкой – слишком спокойной, чтобы не настораживать.
— Лиэрин, mon ange, представь своего гостя. Он как-то рановато заглянул, не правда ли? — мягкий, почти игривый французский акцент матери прозвучал так, будто ничего необычного не происходило.
Лиэрин остановилась посреди кухни как вкопанная. Она не понимала, к чему мать клонит, но холодок прокатился по позвоночнику.
Её трясло мелкой дрожью: пальцы похолодели, лицо стало белее мела. Но она боялась не ругани, не наказания и даже не домашнего ареста. Где-то между рёбрами предательски скреблось ощущение, что после этой утренней идиллии мать запретит ей видеться с Чарльзом. И, о Боже, как Лиэрин не хотела этого. Не хотела сильнее, чем могла сама себе признаться. Это чувство жгло её изнутри, выдаваясь в каждой линии лица, в дрожащем голосе. В голове звучало лишь одно: всё кончено, не успев начаться.
Чарльз же, напротив, мгновенно уловил интонацию матери. Он чуть расправил плечи, шагнул вперёд и изобразил лёгкую, почти безупречную улыбку. В его голосе звучала уверенность, будто это был самый обычный визит.
— Доброе утро, мадам, — произнёс он с оттенком галантности, склонив голову, — Простите за столь ранний визит. Я опасался, что могу угодить в непогоду, вот и позволил себе заглянуть пораньше.
Ни в интонации, ни в лице не дрогнуло ничего. Юноша выглядел идеально вежливым, почти непринуждённым гостем. Только Лиэрин заметила: руки, глубоко спрятанные в карманах брюк, были сжаты в кулаки так крепко, что суставы могли вот-вот хрустнуть.
— Очень предусмотрительно, — спокойно отозвалась Мадлен, возвращаясь к плите, — Мы рады гостю в нашем доме. Присаживайтесь.
Лиэрин опустилась на стул, стараясь не смотреть ни на мать, ни на Грэнтэма. Каждый шорох казался ей слишком громким: звон ложки о тарелку, скрип ножки стула по полу. В голове пульсировала одна мысль – лишь бы отец не вошёл сейчас, лишь бы он не увидел Чарльза. Болезненный опыт с Теодором научил её тому, что отец не особо-то и рад её ухажерам, хотя старик сам настаивал на "дружбе" с отпрыском Грэнтэмов. Страх этот возникал неосознанно и девушка совершенно никак не могла подавить его – от отчаяния она начала складывать в своей голове цифры, чтобы не сорваться на очередную истерику.
Чарльз сел рядом, чуть откинувшись назад, будто чувствовал себя в полной безопасности. Он улыбался, произносил вежливые мелочи, но его руки слишком крепко вцепились в чайную кружку, и только Лиэрин замечала этот мелкий, едва заметный изъян в его идеальной игре.
Несколько минут за столом тянулись в странной, выверенной тишине. Лишь Чарльз, словно почувствовав необходимость заполнить паузу, то и дело заводил разговор с матерью Лиэрин: галантно интересовался хозяйством, хвалил кофе и завтрак, подмечал уют кухни. Мадлен отвечала ему сдержанно, но не без лёгкой улыбки, и эта странная игра выглядела почти правдоподобной. Рыжеволосая даже не могла понять, всерьёз ли юноша очаровал её своей болтовней или мать втайне молилась о том, чтобы он поскорее покинул их дом.
Когда же за спиной послышались шаги и в кухню вошёл Люсьен Фролло, Лиэрин медленно закрыла глаза, сделав тяжёлый вздох. Но отец лишь слегка вскинул бровь, задержав взгляд на госте. Узнавание мелькнуло сразу: Чарльз Грэнтэм, отпрыск известного рода, чьё лицо не раз мелькало в газетах.
— Доброе утро, — произнёс он негромко, и в голосе не было ни тени недовольства. Скорее, очень знакомая для Лиэрин прикрытая радость, — Кажется, имею честь видеть сына Грэнтэмов?
Чарльз моментально поднялся и легко склонил голову:
— Совершенно верно, сэр. Рад знакомству.
Рыжеволосая от такого обмена любезностями нахмурилась и, повернувшись к отцу, уставилась на него так, будто встретила чужого человека. Конечно, если бы Люсьен знал, что Чарльз ночевал у Лиэрин в комнате, они бы сейчас навряд ли улыбались друг другу, но, к счастью парочки, у отца был очень крепкий сон, а мать умела хранить секреты.
Бедняжка молчала практически весь завтрак, лишь изредка поднимая глаза от тарелки. Каждый раз, когда ей казалось, что она должна вмешаться, язык словно каменел во рту. Она боялась: одно неловкое слово, и всё будет испорчено. Чарльз же вёл себя так, будто всегда сидел за этим столом. Он умело вёл беседу, ненавязчиво задавал вопросы, вставлял нужные замечания – и каждое из них льстило Люсьену. Тот даже улыбался уголками губ, а в его голосе звучало довольство. У Лиэрин не осталось сомнений: отец в восторге от Чарльза ещё больше, чем был раньше.
Мадлен всё это время украдкой наблюдала за дочерью. Бледная, с дрожащими руками, Лиэрин сидела, словно готовая вот-вот потерять сознание.
— Лиэрин, дорогая, — мягко сказала мать, ставя перед ней пустую мисочку, — Пойди-ка со мной, нужно кое-что проверить в кладовой.
Она едва коснулась плеча дочери, и та послушно поднялась. Никто из мужчин даже не обратил внимания – разговор между ними шёл слишком оживлённо.
Выйдя в коридор, женщина закрыла за ними дверь и внимательно посмотрела на дочь.
— Что с тобой? — спросила она тихо, убрав с лица рыжеволосой непослушную прядь, — Ты так бледна, словно видела привидение. Разве ты не понимаешь? Всё же сложилось отлично. Я не стала тебя упрекать, а отец... ты сама видишь, он доволен. Не этого ли ты хотела, когда впустила его в своё окно?
Лиэрин опустила глаза. Хотела? Она не знала. В груди зияла какая-то странная пустота: ни облегчения, ни радости, только тяжесть, похожая на густую вину. Казалось, что внутри неё с каждой секундой нарастает гулкая тьма, и никакие слова не могли её развеять.
— Я... — прошептала она, но голос сорвался. Она даже не знала, что именно должна сказать: что ей страшно? что ей стыдно? что она не умеет радоваться даже тогда, когда всё складывается в её пользу? Она не знала, чего хотела. Быть может, ей было бы спокойнее, если бы её тревожные мысли подтвердились и все произошло так, как она выстроила в своей голове.
— Ты ведь любишь его? — тихо спросила Мадлен.
— Люблю, — ответила Лиэрин практически беззвучно. Это было правдой настолько, насколько было способно любить сердце молодой девушки, ещё не шибко израненное жизнью. Она говорила эти слова Чарльзу, и они жгли её сердце всякий раз, когда она их вспоминала.
Но почему-то даже теперь, когда всё складывалось удивительно благополучно, радость не приходила. Вместо неё внутри нарастала тяжесть, словно любовь была не светом, а тенью, от которой не скрыться. Лиэрин не знала, откуда в ней эта вечная тревога: то ли из-за отца, то ли из-за собственного характера, то ли потому, что она никогда не верила в то, что счастье может быть простым.
— Мама... — голос Лиэрин прозвучал на удивление холодно, — Почему ты не кричишь?
Мадлен удивлённо посмотрела на неё.
— Он ведь залез ночью в мою комнату, — слова срывались шёпотом, — При тебе. При отце. Он не ушёл. Он остался до утра... И если бы ты спала крепче, ты бы ничего не узнала. Почему ты... реагируешь так спокойно?
В глазах дочери стояла смесь стыда и отчаянного непонимания, будто она сама ждала наказания: строгого слова, резкого окрика, чего угодно, лишь бы разрушить это невыносимое спокойствие.
Мадлен мягко коснулась её щеки и покачала головой:
— Потому что я вижу, что он может сделать тебя лучше, каким бы человеком он ни был. Даже если судить только по твоим рассказам. А твой отец – он давно хотел, чтобы рядом с тобой был именно Чарльз. Разве мне кричать, когда вы оба смотрите друг на друга так?
Лиэрин резко отвернулась, но не потому, что не согласилась, просто внутри неё всё переворачивалось от этих слов. Девушка не знала, что делать, когда всё складывалось правильно. Она слишком привыкла быть жертвой, привыкла искать подвох, готовиться к боли. В роли страдалицы ей было проще: тогда её жалели, тогда не так заметно бросался в глаза её резкий язык и упрямый характер. Это была её привычная маска, её укрытие. С Чарльзом ведь тоже не всё было гладко: он был грубый, вспыльчивый, слишком заметный. Его ненавидели, и с ним ненависть ждала и её. В этом была привычная логика.
А вот когда дома, где всего пару месяцев назад Лиэрин даже не хотела находиться, всё выглядело "нормально" – от этого становилось тошно. Ненормально было именно то, что всё было в порядке.
— Я не могу сказать, что мне нравится, как всё вышло сегодня, не такого знакомства я хотела, — продолжила мать, но голос ее звучал мягко, почти буднично, — Но я вижу одно: рядом с ним ты хотя бы меньше страдаешь. И для меня этого уже достаточно. В твоём возрасте всегда тяжело, но это хорошо, если есть те, кто может держать нас в узде.
Завтрак закончился быстрее, чем ожидала Лиэрин. Чарльз, с той своей безупречной вежливостью, поблагодарил за угощение и откланялся, но на этот раз через парадную дверь. Он ушёл так же легко, как появился, оставив после себя ощущение, что всё это утро было почти сном.
Когда дверь за ним закрылась, Люсьен бросил на дочь взгляд и произнёс, словно невзначай:
— Наконец-то ты сделала правильный выбор.
Слова прозвучали не как похвала, а как приговор. Лиэрин закатила глаза и отвернулась. Каждый раз, когда отец произносил это своё "правильный", ей хотелось удариться головой о стену.
Вечером, уже лёжа в постели, она долго вертела в руках телефон. Экран освещал её лицо холодным светом. Пальцы то замирали над клавиатурой, то снова набирали слова. И всё-таки в конце концов она нажала "отправить":
"Я пойду к тебе на Рождество"
Сообщение ушло, и Лиэрин тут же уткнулась лицом в подушку, будто от этого зависела её жизнь. Мобильник завибрировал почти моментально в ответ:
"Только попробуй передумать, милая. Моя мать сильно расстроится. И я, наверное, тоже"