Глава 9
Занятия закончились, с парнем с остановки ни на одной из перемен я так и не пересеклась, как и с Вив – с ней мы почему-то виделись особенно редко. В прочем, как и в стенах дома.
Закидываю рюкзак на плечо и иду в раздевалку. На первом этаже почти пусто. Совсем тихо, никакого привычного топота множества ног о бетонный пол, никаких визгов, разговоров и смеха, как это обычно бывает на переменах.
Поплотнее запахиваю куртку, уже предвкушая вредную осеннюю слякоть, направляюсь к выходу. С усилием толкаю дверь и сразу же морщусь от ветра. Шагаю по каменным ступеням, мысленно считая каждую – их ровно семь. Хочу пройтись пешком. Боль в теле уже привычна, а я так давно не возвращалась домой без потрепанного желтого автобуса.
– Эбигейл!
Оборачиваюсь на крик.
Из двери стремительно выбегает уже знакомый брюнет и весело машет рукой. Парень быстро нагоняет меня, на лице его довольная улыбка. Роулли он точно не встретил.
– Прекрати светить зубами, – показательно отворачиваюсь, – боюсь ослепнуть.
А про себя думаю: откуда он знает мое имя?
Парень толкает меня локтем в плечо, и улыбка его становится еще шире.
– Я не представился, – продолжает он. – Меня зовут Итан. И я так замучался, решая все эти серьезные вопросы. Клянусь, на допросе было бы проще. Пришлось обойти без малого десяток кабинетов!
– Так вот почему я не встретила тебя ни на одной перемене, – отвечаю, складывая руки в карманы. Вопрос держу при себе: мало ли, где услышал.
Мы приближаемся к аллее, плотно усаженной деревьями. Их ветви и кроны склоняются навстречу друг другу, образуя протяженную арку.
Летом, когда зелень в самом расцвете и оплетает толстые ветки, здесь очень красиво. А сейчас, осенью, место напоминает экспонат дома страха, эдакую локацию с пугающими деревьями-сторожами и длинной тропинкой в неизвестность.
– Да, – протяжно вздыхает Итан после небольшой паузы, – я был вынужден просидеть в приемной директора вечность. Возникли какие-то проблемы с бумажками.
Остается только понимающе кивнуть. Куча бумажной волокиты, постоянные проблемы с документами – наказание всех учебных заведений, и не только.
– Зато теперь я полноправный ученик, и с завтрашнего дня могу смело вливаться в коллектив, – гордо вскидывает подбородок, будто подвиг какой-то совершил. Хотя, отдам должное, высидеть пару часов в ожидании внимания директора и все еще пребывать в прекрасном расположении духа – ошеломительный успех.
Еще раз осматриваю Итана с ног до головы, интересно, какой школьный ярлык мог бы ему подойти? Если он еще и спортсмен, то, определенно, спортивный красавчик. Такие купаются во всеобщем внимании, за пределами учебных занятий, разумеется.
А вот ярлыками, как у меня, обычно не хвастаются. В младшей школе меня звали мышью за одежду, молчаливость и тихую походку. Потом я подралась с одним задирой, хотя кулаки распускала редко. Мышью меня больше не звали. По крайней мере так громко.
– Предлагаю отметить. Тут рядом одно местечко есть.
Мое предложение Итан поддержал. И вот мы уже сворачиваем из мрачной аллеи в узкий переулок. Как раз здесь, в непримечательном и сером районе, среди старых многоэтажек с побитыми окнами находится кафе «Неверленд».
Каменный фасад, большие окна и яркая вывеска, обрамленная лампочками, половина из которых перегорела, придают шарм этому месту. Внутри – черные столы с вельветовыми фиолетовыми креслами, куча картин и рамок с вырезанными статьями из газет, множество безделушек вроде кувшинов и глиняных фигурок мифических существ.
Ближе к вечеру, когда света становится недостаточно, здесь зажигают гирлянды и желтые грушевидные лампы. Интерьер, конечно, жуть полная, но атмосфера завлекает.
«И самое главное – здесь тепло», – думаю, плюхаясь на мягкое кресло и стягивая куртку с плеч.
Выбираем столик в углу: отсюда видно все, и никто не мешает. Еще пара человек сидит за соседними столами, совсем не обращая на нас внимания.
– Обстановка тут, – задумывается Итан, щелкая пальцами в воздухе, – весьма...
– Чумовая. Как с языка сняла, знаю, – подмигиваю и беру в руки ламинированное меню.
Итан следует моему примеру. Через пару минут к нам подходит официантка с вьющимися короткими волосами и щербинкой между зубами.
Недолго думая, заказываю латте с карамельным сиропом, чтобы согреться – есть не хочется, – а Итан выбирает крепкий эспрессо и черничный пирог.
– Суровый выбор.
– Не люблю, когда сладко. Перебивает терпкие нотки на языке. А черничный пирог – неизменная классика для ценителей.
– Хм... – делаю глоток горячего напитка из стакана, который Сьюзи, как было написано на бейдже, только что поставила передо мной с подноса, – и откуда же вас сюда занесло, юный ценитель горьких напитков и черничных пирогов?
Начнем сначала.
Итан пододвигает кружку, обхватив ее двумя руками, начинает:
– Мы с мамой переехали из Нью-Йорка, от этого городка совсем недалеко. Когда ее уволили с работы, ма решила, что устала от жизни в мегаполисе и хочет спокойно отжигать где-то в более уединенном месте.
– Должно быть, твоя мама – настоящая оторва.
– Да уж, не то что я, – усмехается. – Она была вокалисткой в рок-группе, – продолжает, взяв в руки теплый ароматный кусочек пирога.
Вот тут глаза мои округляются от удивления.
Реакция смущает Итана, и он, опустив взгляд в полупустую кружку, замолкает.
– А твоя мать?
Что ж, стоило быть готовой. Я бросаю короткий взгляд на руки Итана, а потом – на свои. На шрамы, оставленные Землями.
– Я... – делаю большой глоток, и кофе сразу же обжигает горло, – я почти не знала ее. Она умерла.
Больше не чувствую сахар во рту, он затмевается горечью воспоминаний, что встает комом.
Вот, мама стоит на кухне, перепачкав все кругом мукой, и выкладывает нарезанные дольками яблоки на тесто. А я стою рядом, наблюдая за каждым ее движением.
– Вот так, Эбигейл, – говорит она мягко, аккуратно укрывая начинку тонкими полосками.
Вот, я помогаю маме поставить пирог в разогретую печь и случайно обжигаюсь.
А вот мама бережно обрабатывает мой ожог «волшебной» пеной, напевая какую-то незнакомую мелодию из фильма.
– Без ошибок никогда не познаешь мир, родная, – она смотрит на меня и мягко поглаживает по макушке.
– Мне жаль, – тихий голос Итана возвращает в реальность.
– Не утруждайся, – выпиваю последние капельки, пальцем собираю остатки пенки с краев и проглатываю неизмеримую тоску по прошлому.
Я знаю это чувство кусающейся неловкости, когда по незнанию переходишь черту.
А еще я не люблю, когда разговор сводится к затянувшейся паузе или этим мрачным темам совсем не в то время.
– Мы, кажется, отмечали твой переезд и зачисление в новую школу, а не устраивали траур.
Я поплачу о былом дома, на чердаке, когда никто не видит.
– Помню, помню, мисс я-люблю-поворчать, – отвечает Итан мягко и легонько хлопает меня по плечу.
Может, я зря сочла его подозрительным?
***
Счет оплачен, и спустя пару часов мы уже покидаем кафе. Смеркается, красные лучи, покрытые легкой дымкой от автомобильных выхлопов и подстывающей в воздухе сырости, теряются за горизонтом. Зажигаются вечерние фонари.
Я размеренно шагаю по дороге, втаптывая в нее опавшие листья, и выдыхаю облачка пара в остывающий вечер. Итан идет рядом, делая шаги в два раза реже. В его компании и этой тишине, прерываемой только лаем собак и двигателем проезжающих машин, чувствуется что-то по-своему уютное. Никакой тревоги, никаких мыслей, у меня наконец получается запрятать их обратно, далеко-далеко в гущу подсознания, пусть хотя бы на короткое время.
Мы вернулись к семи. Итан проводил меня до самых дверей, как бы я не отнекивалась.
– До встречи, юная леди, – прощается он скромно, и я вижу, как рука останавливается на полпути к объятию. Смущается и тут же разворачивается.
– До встречи, – отвечаю я в спину, и только тогда Итан шагает прочь от дома номер семь.
От мысли, что он назвал меня тем же прозвищем, каким обычно зовет бабуля, становится странно. Тепло? Подозрительно? Я не знаю, но румянец касается щек.
Стоит только пересечь порог, бабушка уже встречает вопросительным взглядом. Она стоит, уперев руки в бока, в своем розовом халате, напоминающем обивку кресел из «Неверленда».
Снимаю ботинки, вешаю куртку на крючок и не говорю ни слова, пока бабушка продолжает смотреть на меня до неприличия пристально. Держу пари, она видела Итана в окно и теперь приготовила море вопросов, касающихся не столько меня, сколько моего спутника. Уверена, бабушка уже записала Итана и в список моих ухажеров, который, честно говоря, был пустым листом.
Только этого не хватало.
Прохожу в гостиную и плюхаюсь на диван, чувствую, как пружины впиваются сквозь ткань.
По телевизору показывают Гарри Поттера, первую часть. Ближе к зимним праздникам по телевидению всегда запускают серию фильмов про «мальчика, который выжил». Ви вечно ворчит: «Сколько можно? Клянусь, я выучила каждую строчку наизусть». А мне нравится.
Гарри как раз едет в Хогвартс, когда бабуля все-таки решает присесть на краешек старого дивана рядом со мной. А я уже подумала, что она.
– Ну-ну, расскажи бабуле про этого милого юношу, дорогая. Скорее-скорее. Я сгораю от нетерпения, – ловлю увлеченный взгляд и искорку в выцветших глазах.
Прикрываю глаза, раздумывая, с чего бы начать. Выдаю все, что помню с самого утра.
– Мы просто немного прогулялись и мило поговорили, – заключаю я, но у бабушки, похоже, другое мнение.
– Будь осторожна, милая, – просит она тихо вместо «доброй ночи» и, приобняв, встает с дивана.
Это мое новое правило. То, что должно приесться, но из раза в раз заставляет тревогу внутри просыпаться.
Я не хочу быть осторожной. Я хочу знать правду. Хочу вернуться в Земли и попрощаться с Альвом, который приютил меня, менял бинты и выхаживал, как следует. А потом убрать произошедшее в самый дальний ящик и, закрыв на ключ, больше никогда не открывать.
Алиса ведь тоже вернулась из Страны чудес, верно? Интересно, что она чувствовала, когда вновь окунулась в обыденность, когда вновь ощутила родную реальность. Никакого чеширского кота и безумного шляпника, никакой огромной, курящей трубку гусеницы и говорящего кролика с часами.
Засыпаю прямо здесь, на старом продавленном диване под урывки фраз юных волшебников, что смешались с мыслями об Алисе, упавшей в нору, и Альве, на голове которого росли забавные рожки.
Вновь вижу картинки, как в фильме, название которого я не знаю и на просмотр которого пришла лишь к середине сеанса.
Дом. Я помню. Это наш старый дом. Знакомый камин, пушистый ковер и стопки книг всюду. В углу – елка, украшенная прозрачными шарами и маленькими ангелочками с мерцающими крыльями, под ней – подарки в ярких обертках, бережно перевязанные лентами. Окна украшают олени и сани Санты, а шторы увешаны снежинками, которые мы вместе с папой и Вив вырезали из бумаги.
Слышу громкий, настойчивый стук в дверь, осторожно выглядываю из-за угла, пытаясь разглядеть нежданных гостей. Мама открывает и тут отшатывается при виде незнакомцев. Темные одежды. Крик.
Просыпаюсь резко. В груди колотится сердце. Мне снова виделся странный сон. Кошмар. Я дернулась и, чуть не упав с дивана, очнулась. Подействовало лучше любого кофе.
Я все еще в гостиной. Телевизор все еще работает. Свет в комнате бабушки не горит. Не спит только Вив, сквозь небольшую щель я вижу, как она сидит на кровати с лампадкой.
Подкрадываюсь тихо, хочу заглянуть, но сестра замечает меня раньше. А я замечаю в ее руках рамку с семейной фотографией.
Она не прячет фото - то, с которого на нее смотрят родители, – лишь сухо бросает:
– Иди прочь. Ложись спать.
И мне ничего не остается, кроме как послушаться и закрыть дверь.
Плеснуть в кружку чай и, закутавшись в плед, усесться на крыльце.
Иногда мне кажется, что сестра и вправду меня ненавидит. По-настоящему ненавидит. Но хуже то, что я не знаю причин этой обиды и злобы, что она носит, как кольцо, не снимая.
Не знаю и пытаюсь искупить вину за то, за что, похоже, расплатиться невозможно.