Падшие ангелы

Исабель провела несколько бесконечных недель в заточении, в стенах особняка, что стал для нее одновременно и убежищем, и золотой клеткой. Одиночество стало ее постоянным спутником, тишина — оглушающей. Луис, ее тюремщик и невольный защитник, выпускал ее лишь в сад, и то под бдительным присмотром охранников, чьи непроницаемые лица стали частью пейзажа. Охрана особняка усилилась, превратив его в неприступную крепость, но кроме нее и призраков собственных мыслей, здесь, казалось, никто не обитал. Даже Дарсия, ее единственная связь с прошлой жизнью, не появлялась, ограничившись одним сухим сообщением: в целях безопасности переписка и звонки исключены.

Единственной нитью, связывающей ее с внешним миром, был Луис. Он, как парадоксальный ангел-хранитель, появлялся в ее комнате, умудряясь разгонять мрак ее отчаяния парой вовремя сказанных слов, шуткой, которой место в другом, светлом мире, или просто молчаливым присутствием. Если в первые дни этого кошмара она сгорала от ненависти при одном его виде, желая, чтобы он исчез, то теперь ловила себя на мысли, что боится остаться в этой пустоте без него. Боится незнания. Луис получал крупицы информации от солдат, дежуривших у ворот, и скупо, выборочно делился ими с ней. Она чувствовала, что знает далеко не все, но цеплялась и за это. Самым главным, самым ценным алмазом в этой груде мусора неизвестности стала короткая фраза: «Ник жив. В коме, тяжело, но жив». Эта фраза стала ее мантрой, молитвой, которую она шептала, глядя в узор на потолке, в котором уже давно различала лишь черные пятна безысходности.

И в один из таких дней, когда она лежала, уставившись в эти самые пятна, пытаясь силой мысли прожечь в них дыру в иной, лучший мир, ее заточение наконец треснуло. Дверь распахнулась без стука, и на пороге возник Луис. Он не ввалился в свое привычное кресло с развязной небрежностью, а остался стоять, его поза была собранной, напряженной.

— У меня хорошие новости, — бросил он ей с порога, и в его голосе прозвучала несвойственная ему нота — что-то вроде торжествующего ожидания.

— Какие же? — ее собственный голос прозвучал хрипло и вяло, словно выдох, застрявший в горле неделю назад. Она даже головы не повернула, боясь спугнуть мираж.

— Николас пришел в сознание. Мы поедем к нему.

Слова долетели не сразу. Сначала они отскочили от сознания, как горох от стенки. Но потом, с задержкой в секунду, они пронзили ее насквозь. Исабель резко обернулась, приподнялась на локте, ее глаза, широко раскрытые, впились в Луиса, выискивая в его чертах тень шутки, жестокой и бессмысленной. Но его лицо было серьезным.

— И чего ты сидишь? Одевайся.

— Правда что ли? — прошептала она, и в горле запершило.

— Конечно. Давай быстрее. Жду тебя в машине.

И он исчез, оставив дверь открытой, а в комнате — витающий дух надежды. У Исабель задрожали руки, предательски мелко и часто. Она сползла с кровати, подбежала к зеркалу и стала торопливо, почти с яростью, расчесывать спутанные волосы. Пальцы не слушались, гребень выскальзывал, но она не останавливалась. Потом, не глядя, накинула первое попавшееся пальто из прихожей — и сердце ее на мгновение остановилось. Оно было его, Николаса. Запах, тот самый, едва уловимый, но такой родной — смесь дорогого табака, кожи и чего-то неуловимого, что было просто его сутью, — обволок ее, ударил по памяти, вызвав острый, болезненный ком в горле. Это была не сентиментальность, это был удар тока, напоминание о том, ради чего она терпела все эти недели.

Сердце Исабель колотилось так бешено, что звон стоял в ушах, заглушая даже стук собственных каблуков по мраморным ступеням. Недели вынужденного заточения, пустых взглядов в потолок и грызущей изнутри неизвестности будто сгорели в одно мгновение, сметенные одной-единственной фразой. Он пришел в сознание.

Луис уже сидел за рулем внедорожника, мотор был заведен, и от этого ровного, уверенного гула исходило обещание скорого финала ее томительного ожидания. Исабель запрыгнула на пассажирское сиденье, запыхавшаяся, с разметавшимися волосами, которые она так и не успела как следует уложить. Мир за окном плыл, как размытый акварельный рисунок.

— Пристегнись, — бросил Луис, не глядя на нее, и тронулся с места так резко, что ее прижало к спинке кресла.

Они мчались по знакомой, ведущей в город дороге, но сейчас все вокруг казалось другим — более ярким, более острым, словно кто-то прибавил контрастность. Дождь, моросивший с утра, прекратился, и сквозь разрывы в свинцовых тучах пробивались лучи низкого осеннего солнца, заливая мир жидким, прощальным золотом. Каждая капля воды на асфальте превращалась в алмаз, каждое оголенное дерево — в изысканный черный силуэт. Исабель впивалась пальцами в кожаную обивку сиденья, не в силах усидеть на месте. Ее колени подрагивали, а внутри все замерло в напряженном, почти болезненном ожидании. Она ловила себя на том, что уже представляет его лицо, его глаза, открытые и осознающие. Увидит ли он в ее глазах все, что она пережила? Поймет ли?

— Он... как он? — наконец выдохнула она, прерывая гулкую, натянутую тишину в салоне. Ее голос прозвучал хрупко, словно стеклышко.

Луис на секунду отвел взгляд от дороги, мельком глянув на нее. В его обычно невозмутимых, как у скалы, глазах она прочла необычную для него смесь облегчения и какой-то усталой, глубоко запрятанной тревоги.

— Очнулся пару часов назад. Слабый, конечно. Говорит с трудом. Но врачи говорят, что кризис миновал. Черт знает, с его-то упрямством, — он хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки, скорее — смутное, выстраданное уважение.

Они свернули на неприметную дорогу, ведущую к частной клинике, скрытой от посторонних глаз высоким забором и вековыми деревьями. Воздух здесь казался холоднее, тишина — гуще. Исабель уже мысленно представляла, как вбегает в палату, как его рука, холодная и ослабленная, сожмет ее ладонь...

Но они не доехали.

Из-за поворота, словно черный демон, вылетела машина без номеров, перекрыв дорогу. Луис резко вырулил, руль почти вырвался у него из рук, но в тот же миг другой автомобиль, нагнавший их сзади, с оглушительным скрежетом ударил их в бок. Мир опрокинулся, завертелся в карусели из ярких вспышек, треска металла и звена стекла. Удар о дерево отозвался в костях глухим, костным стуком.

Исабель, оглушенная, не успела опомниться, как двери со стороны водителя распахнулись. Двое крупных мужчин с каменными, неживыми лицами выдернули Луиса из кресла. Один из них, не целясь, с короткого замаха ударил его рукояткой пистолета по голове. Луис осел без сознания, его тело стало бесформенным грузом. Сердце Исабель упало в пропасть. Ее собственные двери распахнулись, и чьи-то сильные, безжалостные руки вцепились в нее, выволакивая из смятого салона.

— Нет! Отстаньте! — ее крик прозвучал хрипло и бессильно. Она дергалась, пыталась вырваться, царапала руки, державшие ее, но ее усилия были тщетны, как попытка бабочки вырваться из стального капкана. Она видела здание клиники совсем близко, так близко, что ей казалось, она может до него дотянуться. Ей нужно было встретиться с Ником, она так ждала этой встречи, не для того чтобы в самый последний момент, на пороге спасения, быть вырванной из его мира. Ее затолкали на заднее сиденье черного автомобиля, швырнув, как тряпичную куклу. Двери захлопнулись с глухим щелчком, звуком захлопнувшейся ловушки.

Она была в плену. Снова. Уже который раз за эти нескончаемые полгода ее жизнь превращалась в кошмар, где она была всего лишь пешкой. Кому и зачем она нужна? Тот самый Арон из того злополучного письма? Неужели она наконец узнает, ради чего были все эти смерти, предательства, вся эта боль? Закончится ли когда-нибудь этот кошмар? Исабель не знала ответов, и от этой неизвестности ее била мелкая дрожь. Но на самый последний вопрос ей отчаянно хотелось, чтобы ответ был «да». Внутри нее зрела страшная, отравляющая мысль: еще чуть-чуть, еще одна капля отчаяния, и она предпочтет сама расстаться с этой жизнью, лишь бы не дать это сделать другим.
Машина въехала на огороженную территорию, напоминающую промзону или заброшенную базу. Исабель смотрела в запыленное окно, пытаясь понять, куда ее привезли. По территории, как тени, перемещались вооруженные мужчины. От их вида, от этой атмосферы милитаризованного порядка, ее передернуло. Слишком много. Слишком много боли, страха, потерь. Вся ее душа, все ее естество сжалось в комок леденящего ужаса. Та самая месть, которую ей обещали в том самом первом злополучном письме?

Мужчины, не говоря ни слова, поволокли ее по длинным, пустынным коридорам бетонного здания. Эхом разносились их шаги, сливаясь с бешеным стуком ее сердца. Они привели ее в кабинет на втором этаже, грубо втолкнули внутрь и закрыли дверь. Звук щелкнувшего замка прозвучал как приговор.

Исабель, едва переводя дух, обернулась. За массивным дубовым столом сидел мужчина лет пятидесяти, с проседью на висках и пронзительным, изучающим взглядом. В его позе была властная уверенность.

— Рад наконец тебя увидеть, — он улыбнулся, но улыбка не дошла до его глаз. Они оставались холодными, как сталь. Он кивнул на стул прямо перед столом. — Я Арон Холл.

Голос Исабель предательски дрогнул, но она заставила себя говорить четко:

— Письмо было от вас?

— Да, оно мое.

— Может, вы мне все расскажете? — в ее голосе прозвучала не просьба, а требование, выстраданное месяцами неведения.

— Расскажу, садись. Я как раз хотел с тобой поговорить.

Исабель сделала нерешительный шаг, потом другой. Она скользнула взглядом по кабинету, ища выходы, оружие, любую возможность, но понимала — бежать некуда. Жажда наконец услышать правду, какой бы горькой она ни была, пересиливала страх. Она опустилась на стул, сидя на самом краешке, готовая в любой момент сорваться.

— Я хотел тебя убить, — Арон начал без предисловий, и его слова повисли в воздухе, как ядовитый газ. — Фарс убил мою сестру незадолго до того, как я отправил такие письма всем вам. Ты, наверное, обратила внимание, что в нашем мире довольно строгие правила. Специфические. Кровь за кровь. Я был одержим жаждой мести.

— Что изменилось? — спросила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Я узнал кое-что еще. Очень важное.

— Что же? — ее голос снова дрогнул, и она сжала руки в замок, чтобы скрыть их дрожь.

— Что ты моя дочь, — спокойно, будто сообщая о погоде, произнес он.

Исабель поперхнулась собственной слюной. Воздух перехватило. Мир накренился.

— Не смешно, — процедила она сквозь стиснутые зубы, ее губы сами собой поджались, а взгляд стал жестким, пытаясь пробить брешь в его невозмутимости.

— А я и не шучу. — Он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любой угрозы. — Я был в отношениях с твоей матерью. Она изменяла своему мужу, а тот... тот ничего не узнал. До последнего. А узнав... — он сделал многозначительную паузу, — убил ее.

Исабель смотрела на него, пытаясь найти в его чертах ложь, игру. Но видел лишь холодную уверенность. Он пододвинул к ней через стол несколько листов. Папка. Она машинально открыла ее. Результаты ДНК-теста. Бумаги, подтверждающие его слова. Ее имя. Его имя. Строчки расплывались перед глазами. Она подняла на него взгляд, и в этот миг почувствовала, как руки снова начинают предательски дрожать, а конечности леденеют, будто в нее влили жидкий азот. Перед ней сидел ее биологический отец. Отец, который несколько месяцев назад приговорил ее к смерти.

— Убьешь меня? — прошептала она, и в этом вопросе был весь ее страх, вся ее смирившаяся было участь.

— Нет. Ты моя семья. Семья для нас — все.

— Но ты хотел.

— Я не знал, — он развел руками, жест был широким, показным. Исабель с недоумением смотрела на него, поражаясь его ледяному спокойствию. Как можно так легко перейти от жажды убийства к признанию в отцовстве?

— Но, — Арон сделал акцент на этом слове, и его голос вновь стал жестким, командным, — ты останешься здесь. А еще поможешь мне с расправой над Райтом.

Внутри нее что-то екнуло.

— А если не захочу?

— Твоего желания никто не спрашивает, — отрезал он, и в его глазах мелькнула стальная искра. Внутри Исабель, под слоем шока и страха, начало закипать что-то новое, горячее и яростное. — Надо будет — я буду тебя пытать. Воспитаю как надо.

— Мы же семья, — усмехнулась она горько, и в этой усмешке была вся ее накипевшая боль.

— И как это связано? — его вопрос прозвучал искренне недоуменно.
И тут в ней что-то надломилось. Словно плотина, сдерживавшая месяцы отчаяния, страха, ярости и боли, рухнула в одночасье. К горлу снова подкатил ком, но на сей раз это был ком бешенства. Дальше все происходило как в тумане, но в этом тумане горел яркий, ослепительный огонь.

Еще с момента, как она вошла, ее взгляд зацепился за предмет на краю стола — матовый черный пистолет. Арон, уверенный в своей власти, не обратил на это внимания. А зря. Это была его роковая ошибка.

Исабель резко, как пружина, подскочила с места. Ее движения были неожиданно быстрыми и точными. Она схватила оружие. Холодная тяжесть стали в руке показалась ей странно знакомой, будто она держала ее всю жизнь.

— Положи. Все равно ведь не умеешь пользоваться, — кровожадная улыбка исказила его лицо. Он медленно поднялся, и в его глазах читалось не столько опасение, сколько насмешливое любопытство. А внутри Исабель все росло непонимание: как ее мать могла быть с таким человеком? Как она вообще могла связываться с такими мужчинами? А потом она с горькой ясностью вспомнила себя — влюбленную в мафиози дуру. «Дура так дура», — пронеслось в голове.

— Умею, — холодно, почти без интонации, произнесла она.
И нажала на курок.

Грохот выстрела оглушил тишину кабинета. Отдача отдалась болью в запястье, но она почти не почувствовала ее. Арон Холл отшатнулся, его тело рухнуло назад, в кресло, с глухим стуком. Кровь начала растекаться по светлой ткани его рубашки, алое пятно, быстро разраставшееся.
Сердце Исабель колотилось в ее груди, пытаясь вырваться наружу. Руки снова задрожали, но на сей раз не от страха, а от чудовищного адреналина, от осознания того, что она только что сделала. Она только что убила человека. Своего отца. Мгновение слабости, мгновение ужаса пронзило ее. А потом отступило. Пора. Пора брать свою жизнь в свои руки. Пора что-то менять. Она хотела увидеть Николаса, и теперь никто и ничто не должно было ей помешать.
Исабель, не глядя на тело, развернулась и выбежала из кабинета. В коридоре было пусто, эхо выстрела, должно быть, приглушили толстые стены. Она, как тень, проскочила мимо лестницы, пересекла длинный коридор первого этажа. Распахнув тяжелую дверь, она вырвалась на улицу.

Воздух ударил в лицо, холодный и свежий. И тут же его прорезала автоматная очередь. На территории бушевала перестрелка. Свистели пули, кто-то кричал, стекла сыпались на асфальт. Исабель прижалась к стене, пытаясь сориентироваться. И тут ее взгляд выхватил из хаоса знакомую фигуру. Луис! Он был жив, с окровавленной повязкой на голове, но с оружием в руках, он отстреливался, прикрываясь за углом одного из зданий. Их взгляды встретились на секунду. Он что-то крикнул, но слова потонули в грохоте, и резко махнул ей рукой, показывая в сторону, противоположную бою.

Она кивнула, поняв. Не думая, Исабель рванула к ближайшему внедорожнику, тому самому, на котором они приехали сюда, или похожему — сейчас это не имело значения. Дверь была не заперта. Она влетела на водительское место. Ключ торчал в замке зажигания — благословение или насмешка судьбы. Ее пальцы сжали руль, она рванула ключ на себя, и мотор с рыком ожил. Взгляд мельком скользнул по зеркалу заднего вида — там был хаос, дым и Луис, прикрывавший ее отход.
Исабель выжала сцепление, включила передачу и рванула с места так, что шины взвыли, оставляя на асфальте черные полосы. Она мчалась вперед, к выходу с территории, к дороге, к свободе. К Николасу. Впереди была неизвестность, но позади оставался кошмар, и она поклялась себе, что больше никогда не оглянется.