Глава 44
POV Pandora
Сырой, холодный ноябрьский ливень беспросветной пеленой застилает небо, хлещет по лицу, будто злится на меня за глупый поступок. Пробирает до самых костей, обрушивается на голову карой небесной, превращая одежду просто в груду мокрых тряпок. Выплескивает Темзу из берегов, и та натужно шумит, наскакивает рваными пенистыми волнами на ноги, пытается заглотить меня в свою бурлящую пучину. Падаю на потемневший от воды причал на берегу, зарываюсь пальцами в небольшое скопление песочка, вероятно, выкинувшего на берег, дав волю душащим слезам. Ветер подвывает мне в унисон, срывает капюшон, разметав промокшие волосы в разные стороны. Только вот от слёз не становится легче, они не приносят обычного успокоения, лишь сильнее жгут солью разодранную в клочья кровоточащую душу. Я жалею сама себя, захлебываюсь в рыданиях и дожде, уронив тяжелую голову на колени. Небо словно чувствует мою боль, сменив наконец солнце и тепло на мрачные декорации приближающейся зимы. Всё утро молчавший телефон вдруг оживает, и я, не глядя, жму на "вызов".
— Слушаю.
— Девочка моя, привет!
— Мама... мамочка... — новый приступ рыданий подкатывает к горлу и я собираю все силы, чтобы подавить его.
Мой самый дорогой человек в жизни всегда появляется в нужный момент. Материнское сердце всегда все чувствует и никогда не ошибается.
— Как ты, дружок?
Знала бы ты, как я, мамочка. Всё плохо, всё очень плохо. Я непроходимая дура, которая боится сделать шаг навстречу человеку, который сделал уже миллион таких шагов. Я отталкиваю всех, кого люблю, а потом удивляюсь, что рядом никого нет. Я безнадежно влюблена в самого чудесного в мире парня, но из-за собственных страхов и комплексов, делаю больно и себе, и ему. Вот как я. Но вместо этого выдыхаю:
— Я очень скучаю по тебе, — тихий вздох на том конце провода.
— Дружочек... — только мама по одной фразе может понять, как глубоко я увязла.
— Я влюбилась, мам, — слезы катятся по щекам, смешиваются с каплями воды, льются за шиворот. — Но мне страшно, очень страшно.
— Он хороший парень? — взволнованные нотки в родном голосе.
— Он самый лучший, ма. Я никогда таких не встречала, — это правда. Могу признаться в этом только ей.
— Так в чём же проблема?
— В том, что я безнадежная идиотка, которая шарахается от глубоких чувств, как от проказы, — и я снова плачу, зная, что там, в другой стороне света, прижимая телефон к лицу, моя старушка сейчас вытирает безмолвные слезы с лица.
Какая же я неблагодарная тварь. Плачусь о своих проблемах, жалею себя, а сама бросила мать одну, навещая её пару раз в год от силы.
— Так может стоит довериться? Что ты потеряешь?
— Ничего...
— Ты же у меня умница. Ты достойна счастья, дружочек. Достойна, как никто другой.
— Спасибо, ма... — этот короткий разговор, как бальзам на душу, успокоил то, что терзало не один день. Моя дорогая, моя любимая. Как же я скучаю.
— Береги себя, дружок. И помни, что я тебя люблю. И всегда жду, — закрыв глаза я чётко вижу перед собой образ еще довольно молодой женщины, с тёмными короткими волосами, грустной улыбкой и глазами, как две капли похожими на мои.
— А я люблю тебя, мам. Береги себя, — прощаюсь и кладу трубку, чувствуя, как боль отступает на второй план, уступая место волнами накатывающему спокойствию и умиротворению.
Она права, как всегда права. Что я, в сущности, теряю? Я должна сказать Стайлсу о своих чувствах, должна извиниться и рассказать, как я его люблю. Поднимаюсь с земли, отряхивая увязшие в песке ладони. Измученная улыбка касается влажного лица. Я люблю тебя, Гарри Стайлс, я, чёрт возьми, люблю тебя.
***
Мокрая одежда противно липнет к телу и кожаному сиденью внедорожника, но я не замечаю этого, подгоняемая собственным нетерпением, все сильнее вжимая педаль газа.
Быстрее, быстрее, пока не передумала, пока снова не испугалась нахлынувших чувств.
Торопливо паркуюсь, отмечая, что машины Луи нигде не видно, значит, Гарри один дома и мы сможем спокойно поговорить. Белый особняк немаленьких размеров скромно прячется в густоте нависающих над ним крон деревьев, стыдливо прикрывая окна в листве вечнозеленых кипарисов, можжевельников и туй. Среди множества таких же соседей с ухоженными лужайками и стриженными газонами, дом Стайлса и прилежащий к нему двор — настоящие джунгли с живой изгородью и искусственным водоемом в передней части территории. Выбравшись из авто, снова оказываюсь под проливным дождем, который косыми полосами словно подталкивал меня к массивной входной двери.
— Хазз? — едва я переступаю порог, как мой голос тут же тонет в какофонии звуков, в громкой оглушающей музыке, идущей откуда-то со второго этажа. Тяжёлые басы бьют по ушам, пронзительный скрим солиста перекрикивает даже шум ливня и я, следуя чутью, иду на эти звуки, как моряки на пение сирен. Череда одинаковых дверей сбивает с толку, но непонятный шум за одной из них подсказывает, что именно там находится Хазз. На дрожащих от волнения конечностях пробираюсь ближе, в нерешительности замерев, прислушиваясь к внутренним ощущениям, странной возне и разрывающему связки певцу. Загнанная и затравленная часть меня истошно орёт, не хуже скримера, что я совершаю ошибку, что этого не нужно делать, что я обязана вернуться в свой интровертный мирок, покрыться мхом и просто существовать. Но светлая часть, еще верящая в истинную любовь мягко подталкивает сделать наконец решающий, последний шаг. Давай, Панда, сейчас или никогда.
С трудом проглатываю ком волнения, влажной от пота ладонью поворачивая ручку. Беззвучно открываю дверь. Секунда. Две. Три. Сердце пропускает несколько ударов. Развидеть. Господи, пожалуйста, я хочу это развидеть.
Поджатая мужская фигура, у которой явно пропали все силы, сидит на полу облокотившись спиной на край кровати и засыпает. Неподалеку от него лежит поломанная гитара, вокруг царит неимоверный бардак : в клочья скомканные листы бумаги с неизвестным содержанием, кое где скомканная одежда, а так же парочка бутылок от вина.
Господи, Стайлс, как ванильно. Но, видимо, кому-то было очень хорошо...или очень плохо минувшей ночью.
Подхожу к измученному телу и начинаю предпринимать хоть какие-то меры чтобы виновник всех моих бед пришел в себя.
— Эй, Гарри, подъем! Вставай надравшаяся в хлам попка! — трясу парня за плечи пытаясь его разбудить.
— Мммммм, Пандочка пришла, ммммм, — очень тихо мямлит Хазз, видимо, только начиная осознавать что происходит.
— Давай, просыпайся, Спящая Красавица! — если честно, мне уже это начинает надоедать, потому как я пришла сюда серьезно поговорить, а не будить эту диву!
— А, Панда, это ты, — сказал Хазз уже более оживленно.
— Ну а кто же еще? — пытаюсь съязвить я.
Гарри ничего не ответил, и по его виду было понятно, что он все еще пытается понять окружающую его реалию.
В воздухе воцарилось неловкое молчание и от этого еще больше накалялась обстановка. Я начанаю еще больше нервничать и в этот момент, прямо как в старых добрых книжках о любви наши взгляды пересекаются и мы долго смотрим друг на друга.
Думаю, что тут не надо никаких слов. В его взгляде читается усталость и....забота?
— Мне нуж... — начинаю я, как тут...
— Мне нужно кое-что тебе сказать, — заканчивает он за меня фразу. И оба синхронно смеемся. — Оу, давай ты.
— Н-ну нет, давай лучше, — вздрогшим от волнения голосом говорю я.
— Боже, Панда, перестань. У меня итак голова болит. Пожалуйста, не перебивай меня сейчас... — Хазз, рожай быстрее, — все-таки перебив его заканчиваю я.
— Я люблю тебя, Пандора Дав.
Всего три слова и считанные секунды, чтобы произнести их.
Вдох. Выдох. Пытаюсь осмыслить сказанные им слова. Что ж, надо полностью собраться с мыслями и все-таки засунуть в задницу ту сторону меня, которая зовется "Бессердечная сука". Хватит, Пандора Дав.
— Я тебя тоже, Гарри Стайлс.