Глава 33. Джастин
Я видел, как Тиффани разрывалась на части. Никогда не видел ничего подобного. Похоже, её мать была замешана в чём-то, что мучительно разбило девушку. Я тяжело вздохнул, ощущая признак беспомощности. Всё, что я мог сейчас сделать для неё, просто выслушать и быть рядом. Наверняка она нуждалась в этом постоянно и только сейчас пыталась открыться.
Она никому не рассказывала до меня. Я видел это по её глазам и привычке молча избежать любого разговора. Но в этот раз я не позволю ей этого сделать.
Мне пришлось оставить Тиффани, чтобы пройти до багажника и достать из него плед и завалявшиеся в бардачке две банки пива. Не самый лучший вариант, но всё же. Я расправил багажник так, чтобы в него можно было сесть. Правда, пришлось убрать гору хлама перед этим.
Я развернул машину на горе так, чтобы издалека можно было увидеть океан и пляж. Мы проехали не так много, так что вид никак не изменился, чем пару миль назад.
Тиффани устало прижималась к стеклу автомобиля. Она хотела побыть в одиночестве, но я собирался нарушить её покой. Я поднял её на руки и аккуратно усадил в багажник, протянув небольшую бутылку.
— Если тебе будет так легче, возьми, — сказал я, усаживаясь подле неё. Плечо к плечу. Сердце к сердцу.
— Спасибо.
Голос всё ещё дрожал, но не был таким всхлипывающим, как во время дороги. Она осторожно отпила и слегка поморщилась. Ей не хотелось этого делать, но Тиффани продолжала выпивать через силу, давясь.
Дерьмово. Я мог бы отобрать у неё бутылку обратно, но тогда бы она не смогла закончить начатое. Тиффани хотела найти слова, но они никак не поддавались ей.
— Мне всё время хотелось быть свободной. Почувствовать, какого это, не зависеть от обстоятельств и жить настоящей жизнью, как все.
— Свободу нельзя отнять.
— Если бы всё было так на самом деле, — Тиффани грустно улыбнулась.
Пальцы девушки царапали её нежную и гладкую кожу. Она испуганно смотрела на океан, который едва виднелся за горизонтом. Даже, когда она плакала, я видел в ней особенную красоту. Такой, что не видел в остальных.
Всё это время, пока её несвязанные слова застывали в воздухе, я пыталась поймать каждое из них. Сложить пазл и понять, что она скрывала от меня. Что глушило её больше всего. Тиффани говорила обрывисто, рассказывая лишь часть своих тайн.
Я задержал дыхание. Сердце принялось колотиться в груди с бешенной скоростью. Я был близок к тому, чтобы правда вскрылась.
— У меня был неприятный опыт. Если это можно так назвать, — она засмеялась, закрывая лицо ладонями, а затем облокотилась на багажник. — И что самое странное, моя мать причастна ко всему этому. Амелия купила моё молчание и продала меня, как вещь.
Её слова застыли. Ужасные. Омерзительные. Я попытался прокрутить в голове всё сказанное, но не осознавал, что это происходило на самом деле. Сказать или сделать что-то, чтобы всё оказалось неправдой.
— Это изнасилование? — бросил я ей в лицо так резко, что сам не осознал вырвавшейся фразы.
Бессилие, словно петля, закрутилась вокруг моей шеи. Я боялся услышать ответ, но на хрен был уверен, что это то, что я думал.
Тиффани пожала плечами и вытерла слёзы рукавом.
— Не знаю.
— Скажи мне.
"Скажи мне, что это неправда".
Девушка непоколебимо смотрела вперёд, в одну точку. Не обращала на меня внимания, словно меня здесь и вовсе не было. Я хотел разбудить Тиффани от сна, заставить её прийти в себя.
— Да.
Короткое слово, заставившее меня полностью уничтожить.
— Мать твою! — Я выругался так, что Тиффани рядом вздрогнула и я тут же притянул её к себе. — Господи, прости.
Она удерживала на мне взгляд, словно ждала моей реакции, а я был полностью выжат. Я пытался найти слова, но они, черт побери, закончились. Мне просто хотелось схватить и увезти её отсюда подальше. Заставить забыть этот кошмар и стереть его из памяти.
Я был в своих мыслях, размышлял о том, как всё могло произойти, не зная всех подробностей, но представляя перед глазами эту картину: как она кричала и звала на помощь, как вырывалась из рук какого-то ублюдка, как он издевался над ней и уродовал её тело.
— У меня остались шрамы.
— Боже, нет.
В этот момент я особенно почувствовал себя беспомощным. Она говорила об этом так спокойно, что я просто не мог представить, что происходило у неё внутри на самом деле. Насколько сильно это убило её?
Тиффани подняла джинсы до колен и взяла из бардачка влажные салфетки. Девушка промокнула колени и принялась их тереть до тех пор, пока не показались следы. Они походили на маленькие выпуклые царапины, которые едва заживали.
— Мне приходится их скрывать за тонной тоналки, чтобы никто не смог увидеть.
Во мне горел огонь, а руки сжимались в кулаки.
— Грёбанный садист, — я отстранился, уперевшись ногами в землю и ударил по ближайшему столбу, возле которого поставил машину. — Кто он?
Костяшки загорелись и запульсировали. Боль разрослась по каждому сантиметру, но я почти не чувствовал её.
— Это не имеет значения. Больше не имеет.
— Нет, блин, имеет!
Меня накрыло ужасное осознание, превращаясь в жуткую трагедию у меня на глазах. Тиффани шептала, слёзы продолжали струиться по её разгорячённым щекам.
— Мне жаль, Джастин.
Я развернулся к ней. Мне нужно было быть сильнее ради неё. Показать ей, что способен защитить её хрупкое тело и душу. Я подошёл вплотную и упал перед ней на колени. Пересилив себя, я всё же ещё раз взглянул на изуродованные участки кожи. Внимательно осматривал и искал нужный угол, чтобы прикоснуться к ней. Она покрылась мурашками, дрожа от любого моего движения. Я притянул её ноги к себе. Темные волосы Мелоди спадали ей на грудь, где скрестив руки, показывалась её броня.
Нежное прикосновение.
Невыносимая боль.
Искреннее доверие.
Я прильнул губами к её шрамам. Не уверен, что это хоть как-то могло успокоить её, но я был достаточно заботлив, чтобы не дать ей разбиться окончательно. Мне хотелось отобрать часть её боли и забрать себе. Да к чёрту. Я бы с превеликой радостью забрал её всю без остатка. Тиффани ломалось и это слышалось в каждом ударе беспокойного сердца. На ней оставили отпечатки, которые теперь обязаны всю жизнь служить для неё чудовищным напоминаем.
И я ничего не мог с этим поделать.
***
Тиффани лежала в моих объятиях, пока я укрывал девушку пледом, боясь, что прохладный ветер заставит её задрожать сильнее.
Я не мог себя никуда деть. Всё внутри разрывалось от чёртовой несправедливости. В голове крутились сотни вопросов, но ни одного последовательного за ним ответа.
Она рассказала мне то, о чём вряд ли кто догадывался. Чёрт побери, она доверилась мне ещё сильнее.
Я признался Тиффани на концерте, как чёртов придурок, а она открыла мне свою душу. Эти слова невозможно забрать назад, и я ужасно жалел об этом.
Мне стоило держать рот на замке, а не разбрасываться подобными вещами, словно они ничего не значат. Всё началось с дурацкого спора и желанием овладеть девушкой, после которого я облажался. Я совсем не собирался заводить отношения, а потом появилась Тиффани, и я стал другим. Прежняя жизнь казалась адом, пока я не увидел, как низко летают ангелы. Теперь я окончательно встрял. Каким-то образом она прокралась мне в самое сердце, словно знала своё истинное место с самого начала. Её улыбка стала моим светом в этой непроглядной тьме. Если бы я только мог, то начинал каждое своё утро с неё.
Я не хотел покидать Тиффани.
Не хотел быть от неё в стороне.
Особенно после произошедшего с ней.
Возможно, я и правда влюблялся в девушку, но всячески пытался отогнать от себя эти мысли. Они всё усложняли. Любовь всегда всё усложняет.
"И за что мне это?", — сказал я, склонив голову к рулю. Я остался наедине с признанием Тиффани и не мог найти себе места.
Я отвёз её обратно домой. Она предпочла остаться одна, как бы я не просил побыть рядом с ней, пока она не придёт в себя. Ненавидел, когда она так закрывалась. Её шипы ранили. Мне просто нужно было убедиться, что она в порядке.
История Тиффани была подобна удару молнии среди ясного неба. Такой же стремительным и обжигающим. Каждый раз, когда я вспоминал о ней, эта история била ещё сильнее. Разрасталась во мне ядовитой желчью. В голове сидел невидимый образ того, кто заставил её страдать. Ненавидеть своё тело и сомневаться в себе.
Он отобрал у неё возможность доверять. Забрал всё, чтобы она могла почувствовать себя живой.
Если бы она только смогла сказать имя этого ублюдка, я бы стёр его с лица земли.
Ненависть горела во мне страшным желанием мести. Он сделал ей больно. Самым отвратительным, на хрен, способом.
Казалось, что всё вокруг начало меркнуть и я вместе с ним. Когда мне становилось невероятно убого, я убегал к музыке, зарывшись в свой мир мелодии, но даже это сейчас совсем не трогало.
Пустота. Она поглощала меня полностью, задевая каждую клетку и не оставляя на неё живого места.
Я стал задумываться над тем, что ничем не лучше того, кто разрушил Тиффани. Открыл бардачок и достал из него карту, что отдал мне Уильям. Я поступал с ней также. Медленно убивая, подставляя нож к горлу.
Мне хотелось покончить со всем этим, взять Тиффани за руку и сбежать на другой континент, переставая поддаваться проклятому Лос-Анджелесу. Я мог всё бросить, но так поступали только слабаки, а я хотел доказать себе обратное.
Я сильнее этого дерьма.
Тиффани сильнее этого дерьма.
Мы сильнее. Но только вместе.
Бессмысленно оставаться в тени и давать себе малейшую слабину, так ведь?
Я собрал свою волю в кулак и вышел из машины. Лучи солнца, щекотали глаза. Рассвет лениво наступал на белоснежные облака и прогонял их. Горд всё ещё мирно спал. На улице не было почти ни одной живой души. Все будто испарились, и я остался совсем один. Я ощущал себя примерно также. Потерянным.
В окне трейлера горел свет. Я с облегчением выдохнул. Возможно, сейчас мне нужен был чей-то совет, чтобы окончательно не сойти с ума.
Дверь со скрипом приоткрылась, и я вошёл внутрь. Внутри было так же тихо, как и снаружи. Коди ещё спал в нашей комнате, смешно посапывая. Похоже, что мамины медсёстры совсем его измотали. Обычно он сидел на смене, играя в игры на своём телефоне, а иногда строил проходящим мимо девочкам глаза. Он слишком быстро взрослел, что я едва успевал за ним.
На кухне звонко потрескивали свечи. Мама покупала их каждый раз в церковной лавке и приносила домой. Она считала, что так очищались наши души и в нашу жизнь приходило умиротворение. Полная чушь. Всё было совсем иначе. Мне казалось, что так мама искала хоть какую-то поддержку и верила во всё, что могло подарить ей, пускай и ложную надежду.
Ноги сами вели меня туда. Я опустился на стул, ближнего к коридору и стал перебирать руками мамину пряжу, которую она раскидала по всему столу. Она молча смотрела на меня, тихо спрашивая всем своим видом — "Что случилось?"
— Всё в порядке.
Нет. Ни хрена не в порядке. Я разбит, мать его.
Я наблюдал за тем, как за одной петлёй шла следующая и постепенно успокаивался от этих странных движений. Держал рот на замке, как будто слова не пытались сами вырваться наружу.
— Тебе необязательно притворяться. Я знаю тебя слишком хорошо.
Облокотившись на спинку стула, и скрестив руки, я всё же произнёс:
— Как ты помогала отцу бороться с его кошмарами? Я помню, как он кричал ночами, словно до сих пор находился на поле, а не у себя дома.
Мне можно было не занимать тактичности. Второй резкий вопрос меньше, чем за сутки. Да ты само любопытство, Джастин!
Мама случайно воткнула вязальную иглу себе в палец и вскрикнула от неожиданности. Ей повезло, что она была достаточно тупая. Ещё одно подтверждение тому, что я доставляю одни неприятности.
Этот вопрос прятал в себе скрытый смысл. Я не хотел рассказывать маме о том, что происходило у нас с Тиффани и перевёл эту тему в другую сторону.
— Была рядом с ним, — ответила она, продолжая плести, как ни в чём не бывало.
— И всё?
— Достаточно любови и заботы, чтобы достать человека со страшного дна.
— В жизни не бывает настолько просто. Это походит на бред.
— Ты ищешь подвох там, где его нет, Джастин.
Я отвернулся к окну, где горела свеча. Она исплавилась почти наполовину. Воск стекал по её стволу тяжёлыми каплями, застывая по краям. Оранжевое пламя разгоралось и слегка пошатывалось, пытаясь укрыться от ветра
— Ты совсем забыла про веру, — съязвил я. Мне нужен был грёбанный ответ, а не слова о том, что какие-то чувства способны спасти мир.
— Любовь садится и утешается в открытиях веры. Вера открывает объект любви. Вера различает, постигает и принимает больше всего в отношении Бога; она открывает нам невидимые вещи. Затем любовь появляется из этих духовных открытий, которые делает вера.
— Хочешь сказать, что невозможно любить без веры и надежды?
— Они связаны между собой. Ваш отец верил в справедливость и любил людей, но не всё возможно изменить в одиночку. Всегда нужен тот, кто будет поддерживать тебя несмотря ни на что. Как бы страшно и больно не было. Я приняла выбор Дэниэля, а значит и приняла всего его с неидеальными решениями и поступками.
Мама всегда отзывалась об отце с нежностью и предельной теплотой, словно он всё ещё был здесь. Сидел в расстоянии протянутой руки и пил свой любимый красный чай и читал новостную военную газету. Мне не хватало отца. Он ушёл слишком рано не увидев того, как я пытаюсь вытащить маму и Коди, как старательно выхожу на дорогу музыкальной индустрии, как обнимаю свою Мелоди. Отец никогда не увидит этого. Оставалось только верить, что он наблюдает за мной сверху и желает отвесить мне пару подзатыльников вместе с благодарностью.
— Есть один человек, — едва выдавил я из себя с опаской, — и мне нужно ему помочь, но я совершенно не знаю, как это сделать. Её раны спрятаны глубоко внутри.
— Значит, я всё-таки была права, — мама поджала губы, а затем её уголки губ расплылись в улыбке. — Эта та девушка. Кажется, её зовут Тиффани.
— Это не важно.
— Ты любишь её?
Я не был готов к таким откровенным вопросом. Каждый раз они заставали меня в врасплох. Что вообще значит это странное слово из шести букв?
— Я не знаю, но мне хочется быть с ней. Такое у меня впервые.
— Хорошо, — она пододвинула стул ближе ко мне, накрыла мои руки своими ладонями и прошептала. — Ты можешь дать ей то, что у тебя получается лучше всего.
— Что именно?
Разве, что жизнь вдали от роскоши, последствия прошлого, вечные сомнения в завтрашнем дне.
— Исцеление через музыку.
Она положила руку мне на сердце, и оно забилось сильнее. Я стал понимать, что она хотела этим сказать. Боль невозможно рассмотреть и потрогать, но её можно услышать. Рассказать о ней. Воспоминания вонзились яркой вспышкой, когда Тиффани поделилась со мной самым сокровенным — своими записями нот.
Мелоди была моим слушателем, когда я так желал, чтобы меня приняли вместе со всеми изъянами. Она не пыталась меня исправить, просто была рядом и этого было достаточно. И я должен был показать ей, какого это — чувствовать себя нужным.
Позволить ей раствориться в музыке и дать шанс на перерождение.